Читать книгу 📗 Этот монстр мой (ЛП) - Абейсекара Шалини

«И вот я, — вздохнула она, берясь за очередной кубок, — мечтаю о той же самой работе».

Надежды пока нет, — словно вторила ей скудная горстка монет в мешочке на шее. — И ещё долго не будет. Потому что обладать магией, которую ищут оценщики, оказалось недостаточно. У неё не было денег даже на первый год обучения в Академии, не говоря уже о необходимых четырёх. А пока она не могла заплатить, она не была Кандидатом. Она была никем.

— Должно быть, в столице чудесно, — Этра мрачно уставилась на снег, наметаемый за окном. — Представь: солнце, песок… на нашей… то есть, на твоей коже, — поправилась она, поймав на себе гневный взгляд жены Маруса.

Сарай с опаской наблюдала за тем, как обе женщины до побелевших костяшек сжали столовые приборы. Их последняя ссора закончилась тем, что Сарай пришлось часами драить пол, отскребая оленьи потроха, которыми они швырялись друг в друга.

Марус, совершенно не осознававший, что является источником большинства проблем в деревне, бросил на Этру раздражённый взгляд:

— Чем тебя наша жизнь здесь не устраивает?

— Она может быть… слегка скучноватой, — глупо настаивала та, обводя взглядом стол в поисках поддержки. — Разве ты никогда не задумывался, что на юге может быть больше возможностей?

За столом воцарилась тишина. Лицо Маруса помрачнело, как грозовое небо. Ну вот, договорилась.

Он поднялся, тяжело и угрожающе, словно чёрный медведь.

— Так вали в Эдессу, — прорычал он. — Или ты забыла, что случилось с последней безмозглой бабой, которая это сделала?

Он ткнул пальцем в сторону Сарай, и даже в пьяном угаре его рука безошибочно указала цель.

Сарай замерла. Гнев, всегда готовый вырваться наружу, хлынул в неё, подобно крови. Со всего зала на неё уставились люди, и на всех лицах застыло одинаковое злорадное предвкушение. Это было болезненным напоминанием: она хуже, чем «никто», ведь к «никому» хотя бы относятся с милосердным безразличием. Она безмолвно молила всех семерых Высших Эльсаров, чтобы этот укол стал последним. Но, опять же, боги никогда не питали к ней особой любви.

Тяжёлые сапоги приблизились к стойке. Марус швырнул в неё свой кубок, и на его багровом лице отразилась застарелая злоба. Сарай наполнила кубок до краёв вином из амфоры и вернула его ему. Не надо, Марус. Оставь меня в покое.

— Вот к чему приводят глупые идеи, — обратился он к Этре, тыча пальцем в пространство возле лица Сарай, указывая на рельефные шрамы, покрывавшие каждый дюйм её кожи — бурые притоки, разлившиеся по золотистой поверхности. — Всё ещё думаешь, что юг может что-то предложить?

Ногти Сарай впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, пока Этра с отвращением качала головой. Глупые идеи. Будто её шрамы были карой небесной. Она понятия не имела, волнует ли хоть каплю Эльсаров то, что она осмелилась остаться сиротой в городе, который девять месяцев в году скован льдом, или то, что четыре года назад, отчаянно жаждая знаний, она пыталась уехать из Арсамеи вслед за Цисуре в столицу. Но добропорядочные жители города, безусловно, имели своё мнение. Поэтому, когда она вернулась обратно — израненная и сломленная — всего через три дня в Эдессе, ей не давали об этом забыть.

Может, эти шрамы — наказание за то, что я до сих пор их всех не отравила.

Марус хмыкнул, когда она, подавив эмоции, принялась невозмутимо протирать очередной кубок.

— Если бы Кретусу не нужны были работники, я бы не позволил тебе вернуться, отродье. Столько было спеси, «слишком хороша для нас», а в итоге приползла обратно в виде лоскутной куклы. Академия не приняла таких, как ты, а Цисуре вообще о тебе не вспоминает.

Хотя бы второе — ложь. Твоя дочь пишет мне каждый месяц, придурок.

— Четыре года, — вещал Марус перед заворожённой публикой. — Цисуре скоро станет Просителем, а эта до сих пор прислуживает в кабаке. Кровь всегда возьмёт своё. Достойные возвысятся, а остальные? Им место в грязи.

Он схватил её за подбородок.

— Хотя кто-то уже преподал тебе этот урок, верно?

От его прикосновения по телу пробежала дрожь. Перед глазами всё окрасилось в багровый — до боли знакомый цвет. Она закусила щеку, чувствуя, как стены сжимаются, комната кренится и плывёт, а во рту ощущается солёный привкус крови. Совсем как в ту ночь в Эдессе, когда её тело с грохотом впечаталось в землю, из раздробленных конечностей хлестала кровь, а кто-то склонился над ней и…

Марус разжал пальцы и с силой оттолкнул её. Сарай врезалась в стену, едва не опрокинув ряд амфор. Кубок, который она только что натирала, с грохотом упал на пол, а по таверне прокатился дружный хохот.

— Видели её лицо? — выкрикнул кто-то. — Куда ты летала, Сарай? Назад в Эдессу?

— Может, в следующий раз там же себе и нос новый прикупишь, — заржал другой.

Зажав язык зубами, она подняла упавший кубок и приготовилась к новому удару. Кулак Маруса уже начал подниматься, когда снаружи раздался оглушительный ликующий крик. Мимо окон, высыпая на заснеженные улицы, неслась толпа арсамейцев.

— Оценщики здесь! — завопил прохожий. — Выползайте, пьянчуги!

Слава Высшим Эльсарам.

Бросив на неё злобный взгляд, Марус вылетел за дверь. Заскрежетали по камню стулья — лучшие люди города, расталкивая друг друга локтями, спешили вслед за магами. Разноголосый звон колоколов слился в единый хор, перекрывая глубокий гул гонга, который какой-то предприимчивый селянин, должно быть, вытащил из погреба. Она видела это уже не раз, и эта ночь ничем не будет отличаться от остальных. Она останется в таверне, будет развлекать шумных магов и их помощников, которые приехали в ожидании, что арсамейские женщины сделают всё, чтобы угодить им, — и размышлять, удастся ли ей когда-нибудь скопить достаточно монет, чтобы сбежать из этой ледяной дыры.

Через открытую дверь ворвался снег, иней намертво прилип к тонким трещинам в каменных стенах таверны. Потирая плечи под тонкой туникой, она расставила стулья и принялась собирать засаленные тарелки, оставшиеся на столах.

— Крысиная нора, — проковылял мимо Кретус, протягивая сморщенную ладонь. — Ты всё ещё должна денарий за аренду в этом месяце.

Она нахмурилась:

— Я уже заплатила свои два денария.

— Аренда подорожала. — Он сунул палец в ухо и принялся там ковыряться. Сарай надеялась, что он проковыряет ход прямо до самого мозга.

Они играли в эту игру не в первый раз. Будучи единственным человеком в Арсамее, кто давал ей кров и работу, он вертел арендой и жалованьем как хотел. И каждый раз он жаждал увидеть реакцию.

Кретус щёлкнул пальцами, его глазки-бусинки сузились.

— Оглохла? Платишь или выселяешься? Тут полно желающих занять твою каморку.

Это сраный чулан для хлама, — подумала она, сдерживая желание сломать его иссохшее запястье.

— Я заплачу.

Его рот растянулся в торжествующей ухмылке.

— Следи, чтобы сегодня все были пьяны. Мне нужен отчёт по каждой проданной бутылке. И ради всего святого, прячь голову, когда разносишь заказы, а то отпугнёшь оценщиков от ужина.

С этими словами он натянул капюшон на жиденькие прядки волос, отчаянно цеплявшиеся за его череп, и поплёлся в сторону нужника. Сарай проводила его спину средним пальцем, а затем опустилась на ближайший стул.

Кретус платил ей по одному бронзовому ассарию в день. При повышении аренды ей придётся пропускать приёмы пищи, чтобы продолжать копить прежними темпами. Сарай подавила боль в желудке, предупреждавшую, что она и так ест слишком мало. Четыре года назад она чувствовала, как жизнь утекает из неё с каждым мучительным вздохом. Она едва выжила, только чтобы быть выброшенной из Эдессы без всякого правосудия, оставшись без иных вариантов, кроме как откладывать медяк к медяку, разливая вино, в то время как человек, разрушивший её тело, её руки — её жизнь, — остался на свободе. Голод значил для неё немногое.

Развязав мешочек с монетами на шее, она высыпала свои сбережения на заплеванный стол. В отблесках огня сверкнули три золотых аурея и пять серебряных денариев. Недостаточно. Понадобятся годы, чтобы накопить на обучение в Академии. Но только Просители и Тетрархи имели доступ к закрытым материалам дел. И где-то в залитой солнцем Эдессе, в секретном Архиве, хранился запечатанный воском свиток с её именем. «Потерпевшая». Рядом с ним значилось единственное обвинение — покушение на убийство — и подробности той ночи, которую она не могла вспомнить уже четыре года, три месяца и двадцать восемь дней. Подробности, которые кто-то очень хотел скрыть. И где-то в том же городе скрывался её нападавший. Стать Просителем было её лучшим шансом на месть.