Читать книгу 📗 "Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор"

Я делаю звук шоу громче; джазовая заставка и аплодисменты орут достаточно сильно, чтобы заглушить едва слышные стоны. Но внезапно и это становится невыносимым.

И мой глаз, сука, болит. Или то место, где он раньше был.

— Твою мать, — бормочу я, поднимаясь на ноги.

Я тяжело топаю в ванную; половицы скрипят под сапогами. Флуоресцентная лампа моргает и загорается резким, безжалостным светом, пока я смотрю на свое отражение в треснувшем зеркале.

Один глаз смотрит на меня в ответ. Другой…

С гримасой я тянусь вверх и стягиваю повязку. Рубцовая ткань под ней воспаленное-красная, раздраженная от трения повязки о скулу. Я выуживаю маленькую баночку с мазью из аптечки, осторожно нанося её на нижний край пустой глазницы.

Я стараюсь не приглядываться к руинам своего лица. К рваной рубцовой ткани, к впадине там, где раньше был глаз.

Ворону бы нашлось что сказать по этому поводу. Какой-нибудь умничающий комментарий о том, что я веду себя как «эмо» или как там это, блять, называется. Он бы, наверное, попытался украсить эту чертову повязку стразами или еще каким дерьмом. Наклеить на нее блестяшки. Эта мысль вызывает непрошеную улыбку, прежде чем я успеваю её остановить.

— Ты теряешь хватку, Гео, — рычу я своему отражению. Но словам не хватает обычной резкости. Вместо этого они звучат просто… устало. Изношено, как и всё остальное в этой проклятой пустоши.

Я шлепаю повязку обратно, сильнее, чем нужно. Жжение — желанное отвлечение от боли в груди, которую я отказываюсь признавать. Наверное, стоило бы дать ране подышать, но мне не хочется ловить её мельком, когда я этого не жду.

У меня сегодня и так настроение ни к черту.

Вернувшись в гостиную, я наливаю себе еще выпить. Уровень в бутылке становится опасно низким. Надо бы скоро смотаться, пополнить запасы. Когда-то это было работой Ворона. Мелкий засранец всегда знал, где достать хорошую выпивку, даже здесь, в заднице мира.

Я падаю обратно на диван, тяжело вздыхая. Телевизор бубнит, но я его больше не вижу. Вместо этого мои мысли всё время возвращаются к тому дню на дороге. К удаляющейся фигуре Ворона, его золотым волосам, ловящим последние лучи солнца, пока он уходил.

Уходил на смерть.

Потому что это именно так, верно?

Самоубийственная миссия.

Идти против Николая, мать его, Влакова, и всё ради какой-то омеги, которую он даже не знает. Омеги, которую он видел лишь мельком один раз. Видимо, даже самый покорный альфа на земле не застрахован от запаха омеги.

Есть одна вещь, за которую я могу поблагодарить этого говнюка Николая. Когда он вырезал мне глаз, повреждения и последовавшая инфекция похерили мое обоняние. Сделали меня менее восприимчивым к запахам. Оказалось полезной чертой, учитывая мою сферу деятельности. Настолько полезной, что я закончил работу, вколов кислоту прямо в полость через глазницу, туда, где раньше был слезный канал.

Я всё еще могу уловить особенно сильные запахи, но как обычный человек. Как люди чувствовали раньше, до того как всё это альфа-омега дерьмо начало эволюционировать по всему миру как прямой результат того, насколько сильно мы просрали планету.

Так что, может, я просто не догоняю. Может, запах лунной киски или как там сказал Ворон, просто настолько мощный, что у него реально не было выбора, кроме как преследовать эту незнакомку прямо в пучину ада. И именно там он, возможно, сейчас и находится, насколько мне известно. Устраивает самую грандиозную вечеринку, какую когда-либо видел буквально подземный мир.

Он определенно любит творить херню в моем подземном мире. В том, где я провозгласил себя лордом. В том, к которому он любит относиться как к своей личной игровой площадке каждый раз, когда появляется. И всегда в самое неподходящее время. Всегда тогда, когда всё наконец кажется, блять, нормальным.

А я нечасто чувствую себя нормально.

Знаете что? Я рад, что избавился от него. Это повод для праздника, а не для нытья и хандры. Еще немного виски и одна из сигар, которые я берегу для особых случаев, должны сработать. И мое раздолбанное лицо должно перестать болеть.

Тишина и покой — всё, чего я когда-либо хотел. И на этот раз это навсегда.

Так почему же кажется, что я потерял что-то, о наличии чего даже не подозревал?

Виски больше не справляется. Жжение в горле не может заглушить сосущее чувство в животе. Чувство, которое начинает неприятно напоминать… Вину.

— Блять, — бормочу я, проводя ладонью по лицу.

Мне должно быть всё равно. Ворон сделал свой выбор. Он может выглядеть слишком невинным для этого мира, но он всё еще взрослый мужик, способный принимать собственные решения. Даже если эти решения феноменально тупые и, скорее всего, приведут к его мучительной смерти.

Но мне не всё равно.

Где-то по пути этот раздражающий мелкий засранец пробился сквозь мою защиту. Стал больше, чем просто очередной бродягой в поисках объедков. Он стал… Семьей.

Слово тяжелым грузом ложится на разум, неудобное и чужеродное. Я провел всю жизнь, избегая привязанностей, держа всех на расстоянии вытянутой руки.

Так безопаснее.

Проще.

Отчужденнее.

Я рычу от фрустрации, снова поднимаясь на ноги. Не могу сидеть смирно. Нужно двигаться, делать что-то. Что угодно, чтобы заткнуть голос на задворках сознания, твердящий мне, что я облажался. Что я должен был остановить его, должен был притащить его тощую задницу обратно сюда и запереть в подвале, пока эта очередная одержимость не пройдет. А если бы она никогда не прошла — ну и хрен с ним. Значит, он был бы моим пленником.

Он, наверное, был бы в восторге, если бы стал чьим-то питомцем. Но я этого не сделал. Я не спас его. Я отпустил его. Смотрел, как он уходит, прекрасно зная, что он марширует навстречу своей смерти. Тоже мне «папочка».

Ничего удивительного, что парень так поломан.

Я ловлю себя на том, что меряю шагами маленькую гостиную, не в силах успокоиться. Тишина, которая раньше была такой утешительной, теперь кажется давящей. Удушающей. Словно чертовы стены сжимаются вокруг меня.

— Блять! — рычу я, всаживая кулак в ближайшую стену и оставляя после себя вмятину. В том роде, поверх которой Ворон повесил бы рамку, чтобы отметить случай, когда я потерял самообладание из-за него. А его даже здесь нет.

И в этом, блять, и проблема, не так ли? Ворона. Нет. Здесь.

Я топаю вверх по лестнице, прохожу пару коридоров и распахиваю дверь, ведущую на рынок. Затхлый, но немного более прохладный воздух приятно холодит лицо. Заземляет меня. Дает почувствовать, что я не на грани срыва. И так уже достаточно плохо, что я ударил стену. Я могу быть ворчливым сукиным сыном, но я редко теряю голову на самом деле.

Затем я замечаю золотую вспышку в толпе. Мое сердце, блять, останавливается.

Прежде чем я даже осознаю, что делаю, я проталкиваюсь сквозь толпу тел, и голос рвется из моего горла.

— Ворон!

Имя эхом отскакивает от грязных стен рынка, привлекая любопытные взгляды. Мне плевать. Мой глаз прикован к этой светлой макушке, плывущей в море людей. Он удаляется от меня, и паника скребет грудь.

Нет. Не снова. В этот раз я не дам ему уйти. К черту тишину и покой.

Я делаю рывок вперед, моя рука смыкается на тонком плече. С рычанием я разворачиваю фигуру, готовый разорвать этого самодовольного ублюдка за то, что он посмел показать здесь свое лицо после…

Это не Ворон.

Человек, смотрящий на меня широкими, испуганными глазами — незнакомец. Просто какой-то обычный блондин; его лицо бледно от шока, когда он видит мою возвышающуюся над ним фигуру и ярость, которая, я знаю, вытравлена в каждой морщине моего лица.

— Я… я извиняюсь, — заикается он. — Думаю, вы ошиблись.

Долгое мгновение я не могу пошевелиться. Не могу говорить. Я просто пялюсь на этого бедолагу, которому не посчастливилось иметь волосы того же оттенка, что и у мудака, который прямо сейчас сводит меня с ума.

С низким рыком я отпускаю его. Он не ждет приглашения, срываясь в толпу так, будто у него задница горит. Умный человек.