Читать книгу 📗 Дикий (ЛП) - Страусс Нира » Страница 128

Я смогла лишь молча кивнуть. Девушка тепло улыбнулась мне и растворилась в полумраке.

— Полагаю, именно это и было тем самым важным разговором. Думаешь, это Вэнс? — тихо спросила я у Реми.

Он коротко кивнул, не проронив ни звука.

На следующий день — уже совершенно трезвая, в нашей спальне и с Реми рядом — я открыла и просмотрела всё, что осталось в этом мире от женщины, подарившей мне жизнь. Документы начинались с официального штампа «Виреон Корп» на семнадцатой неделе беременности и обрывались под грифом секретности Black Edge.

На видеозаписях передо мной предстала совершенно иная Канон — не та строгая, недосягаемая прима-балерина и руководитель «Хана Ателье», славившаяся своей требовательностью (хоть и справедливостью). Эта тонкая, жилистая женщина сияла ослепительной, бескрайней улыбкой, разглядывая мутные чёрно-белые разводы на экране УЗИ. На заднем плане гулко и часто колотилось крошечное сердце. Я жадно впитывала каждую деталь: складки её платья, гордую осанку, аккуратную причёску, кольца на тонких пальцах, трогательную ямочку на щеке.

Когда врач объявил, что родится девочка, она крепко зажмурилась и с благоговейным придыханием прошептала:

— Урэси!

Я вчитывалась в каждое слово сухих врачебных заключений. Ни единой строчкой не упоминалось, что Канон обладала хоть каплей способностей, схожих с моими; не оставалось сомнений: проявись у неё хоть намёк на мутацию, лаборанты засекли бы её немедленно. Сердце моё оборвалось, когда в записях за седьмой месяц дежурные медики зафиксировали аномалию в развитии коры головного мозга плода. Врачи настоятельно рекомендовали принудительную госпитализацию беременной. Приказ о переводе в закрытый стационар был скреплён чётким вензелем: ВК.

Последний отчёт датировался тридцать девятой неделей: лаконичное уведомление о полной жизнеспособности плода. Больше ничего не было — кроме одного-единственного файла, который заботливая Джунипер предусмотрительно вынесла в отдельную папку под названием «Свидетельство о с…».

Реми нежно коснулся губами моего виска:

— Не стоит, цветочек.

Я медленно кивнула. Я была полностью с ним согласна. Я и без казенных справок знала, какая участь постигла Канон. Точно так же, как знала, что ожидает на скамье подсудимых Валентина Коваленко, — и каждый раз просто переключала канал, стоило дикторам завести речь о деле Black Edge.

Я продолжала листать всё те же файлы, подолгу задерживаясь на фотографиях.

— Джунипер уже занимается твоими новыми документами, — негромко произнёс Реми. — Фэй Минагава… По-моему, звучит потрясающе.

— С этой фамилией она добилась великих высот. — Мой взгляд вновь вернулся к снимку, где Канон полулежала на зелёной медицинской простыне смотрового стола: округлившийся обнажённый живот блестел от геля для УЗИ, а лицо было повернуто к мерцающему экрану аппарата. — Фамилию Минагава помнят как символ безупречной грации, таланта и упорного труда. Я хочу сохранить это наследие нетронутым, я хочу…

Мой мужчина перехватил мою мысль на лету:

— Выкупить и заново открыть её балетную студию? Мы сделаем это. — Он подался ближе, заглядывая мне в лицо, и его зелёные глаза мягко блеснули в приглушённом свете спальни: — Уиллард и Майка — великолепные архитекторы. Джунипер превратит всё в ультрасовременное пространство. Нун… Что? — Он осёкся, заметив мою невольную улыбку: — Я забегаю вперёд?

Я едва коснулась губами его рта:

— Вовсе нет. Просто… кажется, я тебя люблю.

Его лицо тут же нарочито помрачнело:

— «Кажется»? Значит, я из рук вон плохо справляюсь со своими обязанностями.

Он мягко опрокинул меня на подушки, жадно накрывая мои губы поцелуем. Его пальцы принялись бесчинствовать у меня на талии, и я звонко расхохоталась. Отбросив планшет в сторону, я прицельно атаковала его подмышки — отчего грозный ягуар, наводящий первобытный ужас на всю округу, комично взвыл и подскочил на матрасе.

— Батюшки… У кого-то, оказывается, есть слабое место!

Он хищно припал к постели, следя за каждым моим вздохом с повадками заправского зверя в засаде:

— Ты — моё единственное слабое место, цветочек. — Поймав мой предостерегающий взгляд, он расплылся в широкой мальчишеской улыбке: — И моя величайшая сила.

— То-то же. Быть чьей-то «слабостью» вышло из моды ещё в прошлом веке.

Он снова потянулся к моей шее, шумно втягивая носом воздух и легонько прикусывая кожу там, где она переходит в ключицу. Но вместо привычного пожара страсти моё сердцебиение вдруг стало замедляться, выравниваясь в уютный, глубокий и размеренный ритм. Я поняла, что с ним происходит ровно то же самое: его тело тяжело и умиротворённо расслабилось поверх моего, а лицо уткнулось в ямочку у меня под горлом.

Он весил как целый товарный состав, но я до безумия обожала эту тяжесть.

Я кончиками пальцев огладила рваный, зазубренный край его уха:

— Это и есть…

— Да. Ты вообще знаешь, сколько времени у меня уже не было мигреней?

Я ждала, что он пояснит свою мысль, но он промолчал. Порой Реми бывал тем ещё чудаком.

Мы так и остались лежать — тесно прижавшись друг к другу и безмолвно растворяясь в этом покое ещё очень, очень долго.

Эпилог

Реми

Полтора года спустя

— Держи. Твои любимые отбивные.

Я сидел на корточках, терпеливо дожидаясь, пока пума подойдёт ближе. За годы после возвращения из Нунавута я проделывал это сотни раз. Стоило лишь взглянуть на него при приближении, и я безошибочно понимал, хороший сегодня день или скверный.

Сегодня был из хороших. Уши зверя не прижимались к затылку, а хвост мерно и плавно покачивался на ходу.

Джейсон Каллахан пару раз подозрительно обнюхал сырое мясо, прежде чем тяжело опуститься на лапы и приняться за еду. Я уселся рядом, привалившись спиной к замшелым корням вековой секвойи. Аппетитное чавканье, звук рвущихся мясных волокон да мерный рокот лесного притока неподалёку — вот и всё, что нарушало здешнюю тишину.

— У меня отличные новости. Сегодня завершился суд над Коваленко. — Я выдержал паузу для пущего драматизма: — Пожизненное без права на условно-досрочное. Остаток своих дней он проведёт за решёткой — в условиях, бесконечно далёких от роскоши его особняка, и вдали от всего, что делало его могущественным и неприкасаемым. Так что… всё кончено. Справедливость для мамы и для остальных его жертв наконец восторжествовала.

Отец продолжал методично пережёвывать мясо, ни единым мускулом не выказывая, что понял хоть слово. В самый первый мой визит после возвращения из Нунавута я отчаянно цеплялся за каждый его звериный жест, до боли надеясь разглядеть крупицы прежнего разума. Та глупая надежда умерла много лет назад, но мне всё равно было дорого вот так сидеть и беседовать с ним время от времени.

Я потёр глаза, смахивая предательскую влагу с ресниц, и сдавленно откашлялся:

— В общем, пора праздновать. Фэй сейчас на каникулах, кстати. Закрыла свой первый курс бакалавриата по биохимии. Как мы все и предполагали, оказалась круглой заучкой. Сама она шутит, что во всём виноват её «азиатский фактор». — Я улыбнулся, глядя на густой изумрудный полог ветвей над головой: — Наделала себе цветных ксерокопий студенческого билета. Всё ещё не может привыкнуть к виду собственных официальных документов, представляешь?

Я знал: глубоко внутри моя пара до сих пор не могла до конца поверить, что стала самой обычной студенткой Университета штата Орегон. Что её настоящее имя, Фэй Минагава, теперь чёрным по белому значится в студенческом. В удостоверении личности. Или на новеньких водительских правах — получение которых едва не стоило мне последних нервов и одного несчастного уличного фонаря.

И всё же в прошлом году она мудро последовала совету Инайи и не стала бросаться в омут с головой, дав себе передышку, чтобы спокойно решить, куда двигаться дальше. У неё было несколько месяцев тишины и глубокой перезагрузки — своеобразный академический отпуск после всей пережитой драмы, — пока она постепенно привыкала к размеренной жизни в Чёрном Клыке. Рядом со мной.