Читать книгу 📗 Овечки в тепле - Штеллинг Анке » Страница 50

Я не могу накраситься. Не научилась, мне надо было спросить у Беа, она смотрит видео на ютубе, но тоже не умеет, потому что все эти видео служат для продаж, а Беа потом не заказывает все необходимые продукты; Беа жмётся, экономит свои деньги, вместо того чтобы потратить их на кисть, на тени для век и на тушь для ресниц; хорошо ли, плохо ли у меня вышло, я не знаю, и лицо в зеркале выглядит совсем иначе, чем ощущается изнутри. Не как лицо Беа, которой и не требуется никакой макияж, а как лицо моей матери, которая после пятидесяти пошла в парфюмерию «Россманн», чтобы купить себе что-то от возрастной пигментации и от кругов под глазами, и потом, когда я пришла к ней, показала мне свой маскирующий карандаш:

– Двадцать девять девяносто пять – и я выгляжу как клоун.

– Это потому, что ты используешь только этот карандаш, а он – лишь один из трёх слоёв!

Женщина-фотограф велела мне улыбаться.

Я не могу улыбаться, это сразу придаёт мне добродушный вид; но я уже готова к сопротивлению и не улыбаюсь.

– У вас испуганный вид, – говорит фотографиня. – Не бойтесь, я вам ничего не сделаю.

– Я не умею как следует улыбаться.

– Ещё как умеете, я же вижу! Ну, давайте.

Она меня перехитрила. Пришлось ей сказать, чтобы удалила этот снимок. Она ответила, что она профессионал и знает, что испуганный вид ни в коем случае не лучше добродушного.

Я не хочу показаться тщеславной или капризной; да кто я такая, ишь, принцесса Виндзорская? Какая разница, как я выгляжу. Почему тогда я вообще оказалась перед объективом? Потому что к интервью полагается фото.

А мне требуется интервью для внимания; быть воспринятой – таково условие для обсуждения, а этому я не могу воспрепятствовать, как и тому, чтобы показаться людям.

В жизни я выгляжу точно так же, как и на снимке: дилетантски накрашенная, ни к чему не готовая, но и ничего не имеющая против, преодолевающая испуг неискренним добродушием, судорожно нетщеславная и старая.

Фотографиня – после того, как мы закончили – с любопытством заглядывает в мою каморку.

– И здесь вы пишете?

Я киваю:

– Вообще-то здесь место для стиральной машины.

Она тоже кивает:

– А я у себя в кладовке оборудовала тёмную фотолабораторию.

– А не тесно?

– Нет-нет, она практически служит лишь в декоративных целях.

– Потребовались распорные дюбеля, – я похлопала по своей полке-столешнице.

– Да, верно. Что-то вроде гимнастического шпагата.

Позвонил Ульф поздравить меня с премией. – Я прочитал в газете. – Ух ты. Правда? – Итак, сердечно поздравляю. – Спасибо. И потом устанавливается молчание.

– Я подумал, это уже кое-что, – сказал, наконец, Ульф. – Это означает настоящий рывок.

Мне по-прежнему нечего сказать на это.

– Поначалу не признают и не признают, – говорит Ульф. – У нас точно так же. Однажды упомянут в Немецкой премии по архитектуре – и сразу вдесятеро больше заказов.

Я молчу.

– Ну что, теперь тебе предстоит тур с выступлениями?

– Ну, вроде того. Уже назначено несколько встреч.

– Говоришь так, будто для тебя это досадное бремя.

– Нет-нет! Это здорово. Я люблю поговорить про эту книгу. Уже получила множество хвалебных отзывов.

Теперь молчит он.

– Не знаю, что и сказать, – говорю я. – Это же ты позвонил.

– Да-да, конечно. Я не хотел делать вид, будто ничего не слышал и не знаю.

– Как мило с твоей стороны.

– Что-что?

– Честно, Ульф. Эта премия не так уж много значит. Ну да, разумеется, премия лучше, чем её отсутствие. Но это всего лишь пресловутый «культурный процесс»! Кто придаёт этому значение, тот попадает на чёртову кухню. Ни в коем случае нельзя позволять, чтобы ценность твоей работы определяли извне.

Я чуть было не сказала: «Известно же».

– Но приходится, если хочешь с этого жить, – сказал Ульф.

– Ты имеешь в виду деньги?

– Я имею в виду возможность работать. Публиковаться. В моём случае – строить.

– Да, конечно. Но смотря что строить. И смотря что публиковать. В этом всё дело.

– Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь. Ты же хочешь быть писательницей, разве нет?

– Да, конечно. Но я становлюсь ею не в силу какой-то награды.

– Разве я это говорил?

– Что-то вроде того. До этого было скорее досадной проблемой, что я ещё что-то писала.

– Проблемой было то, о чём ты писала.

– Это я и имею в виду! Но это одно и то же.

– Не понимаю, о чём ты говоришь.

Я это вижу. И не хочу показаться заносчивой, не хочу изображать жертву, не хочу угодить ни в одну из обычных ловушек, так что же мне делать, если нет никакой связи, мы находимся в разных системах, и потребуется начать с нуля, чтобы сперва прийти к общему языку, а с ним уже и к общей точке зрения на то, о чём мы теперь говорим – и только после этого говорить.

Готова ли я к этому?

Об этом мне надо спросить в первую очередь себя, а потом, если скажу себе «да», спросить Ульфа.

– Я должна сейчас закончить с тобой.

Не знаю, что надеть. Должно быть что-то праздничное, меня же, в конце концов, будут чествовать. Но вместе с тем это событие утреннее, и вечерний наряд был бы тут неуместным. Никаких коричневых ботинок после восемнадцати часов, но и никаких оголённых плеч до шестнадцати часов, «чёрное с белым не носить, да и нет не говорить», а деятели искусства могут делать что хотят, поэтому должны что-то делать и не выглядеть как пресс-референтки. Вот если бы это было лет пятнадцать назад, я бы выбрала себе чёрный костюм, на размер больше, тогда бы всё устроилось.

– Нормально, – говорит Свен, когда я выхожу из спальни в юбке с красными колготками.

– Ты выглядишь как моя учительница французского, – говорит Беа, и я возвращаюсь в спальню, чтобы всё-таки надеть синие брюки.

– Самое важное – туфли, – говорит Свен, когда я снова появляюсь.

– К синим брюкам пойдут только коричневые, – говорю я.

– Поэтому я и нахожу юбку всё-таки лучше, – говорит Свен.

А Беа:

– Но я ничего не имею против моей учительницы французского!

При чём тут вообще они? Я ведь иду без них. Это же борьба, а я – Рэмбо, никто не может мне помочь, прикрытие с тыла – это глупость, когда не знаешь, где проходит линия фронта.

«Настоящий рывок» – так Ульф назвал то, что здесь происходит, итак, я рвусь через порог Дома литературы.

В общем бюро для администрации мы ещё раз выпиваем кофе и обговариваем ход всей процедуры. Мне разрешили положить мою непромокаемую куртку на принтер, чтобы не идти потом в ней на сцену. Всё-таки надо было мне лучше надеть синие брюки.

Представлять меня будет Олли, мой бывший однокурсник, теперь он в костюме и выглядит очень хорошо.

– Рад за тебя, Рези, – говорит он. – Ужасно рад.

Я наблюдаю, как он всё делает. Где ставит свою сумку, как пьёт кофе. Добавляет в него молоко и сахар. Его пальто тоже лежит на принтере.

Процедура обычная и поэтому не требует долгого обсуждения. Я четвёртая по порядку, потом будет фотосессия.

Олли находит мой роман по-настоящему большим.

Парадоксальным образом большой в этом случае больше, чем великий. Слова «большой» мы избегали в процессе учёбы, а если говорили, то нужно было ещё хорошо подумать, не выскажется ли кто против него, иначе тому, кто сказал «большой», придётся потом отгребать назад, а это не так-то легко.

– Спасибо, – говорю я теперь.

– Спасибо, – говорю я позднее на сцене, когда наступает черёд благодарить официально. – Я рада, что мой текст нашёл такой горячий отклик.

И потом я перехожу от отклика через звучание к созвучиям мира и словам ярости, а в зале сидят в основном люди за шестьдесят, а скорее под восемьдесят, с седыми головами, в добротных пуловерах и благосклонно мне внимают. Рывок, о котором говорил Ульф, это прыжок в их благосклонность. И я вижу Свена, на самом краю первого ряда, он, как и Олли, в костюме, но живота у него всё ещё нет, но тем самым я не хотела ничего сказать против животов, Беа, ни в коем случае, можно носить костюм и с животом, не хуже модели. Я хочу сказать, что без живота легче, точно так же, как красные колготки на девически долговязых ногах выглядят похоже скорее на революцию и уже меньше на учительницу французского с её матерински стабильными ногами. Я хочу сказать, что слова гнева в Доме литературы поневоле спотыкаются о благосклонность, обо что же ещё, для того этот Дом и построен.