Читать книгу 📗 Невозможно забыть (СИ) - Бриз Элина

В груди бушует странная, оглушительная смесь чувств. Испуг — от того, как легко и публично он определил наши отношения. В такой ужасный момент кто-то поздравляет его с женитьбой. Но поверх всего этого, сильнее всего, нарастает волна жгучего, почти невыносимого тепла.

Он сказал «тёща». Он представил меня. Не как случайную попутчицу, не как проблему, которую нужно решить. Он ввёл меня в круг своих личных, доверительных связей. Своему знакомому врачу. Чтобы тот знал, что для него это важно. Чтобы тот относился к моей маме не как к очередной пациентке, а как к чему-то личному.

Это не жест для галочки. А жест собственника. Но не в плохом смысле. Это буквально заявление: «Она моя. Под моей защитой».

Едва врач уходит, Имран снова поворачивается ко мне, и я встречаю его взгляд.

— Всё в порядке?

— Более чем, — тихо отвечаю. — Ты давно знаком с ним?

— Лет десять, — усмехается Карахан. — Если он дал слово, что все будет хорошо, значит, так и будет, Алина.

В этом чудовищном дне, в этом кошмаре, он стал моей самой надежной и неожиданной опорой. И пусть это началось со сделки, пусть я до сих пор ничего не понимаю… но в данный момент, глядя в его спокойные глаза, я действительно чувствую его женой, хотя подобного ощущения не было еще три часа назад.

Я вздрагиваю, когда слышу мужской крик. Повернувшись, вижу, как из лифта выходит папа и его правая рука.

— Какого черта ты сюда приперлась? — Отец обращается ко мне. Только бог знает, как мне сейчас стыдно перед Имраном, который закрывает нас с Алисой собой. — Твоя мать тут из-за тебя. Как не стыдно прибегать, а? Еще и со своим… этим ублюдком!

Глава 18

Отец накатывается на нас, как пьяная волна. Он тычет толстым пальцем в мою сторону. Алиса цепляется за мою спину, замирая от страха.

А вот я не боюсь. Совсем!

Время замедляется. Я вижу, как мышцы на скуле Имрана резко сокращаются. Он не меняет позы, не отступает ни на шаг.

Не повышает голос. Напротив — говорит слишком тихо. Однако в этом тихом, низком бархатном тоне столько угрозы:

— Ублюдок здесь только один, — произносит Имран так чётко, что каждое слово отдается эхом в ушах. Его холодный и прямо взгляд, как стальной клин впивается в отца. — И это ты. Человек, который поднимает руку на женщину. Который смеет являться сюда, где она лежит с трещиной в черепе. Твое право находиться здесь закончилось в тот момент, когда ты её ударил.

Отец фыркает, пытаясь сохранить наглость, но вижу, как дрогнула его нижняя губа. Его «правая рука» делает неуверенный шаг вперёд.

— Ты кто такой, чтобы… — начинает отец.

— Я тот, кто уже связался с участковым следователем и напомнил ему о статье 111 Уголовного кодекса. «Тяжкий вред здоровью», — невозмутимо перебивает Имран. — Твой арест — формальность. Сейчас тебя должны были отпустить под подписку? Заблуждение. Максим уже подал ходатайство об изменении меры пресечения. Учитывая твой… темперамент и повторность инцидента, суд рассмотрит вариант СИЗО. Для твоего же спокойствия.

Отец бледнеет. Он не ожидал такого. Скорее ожидал истерики, слез, униженных просьб с моей стороны, чтобы он прекратил издеваться над мамой.

— Ты… ты ничего не докажешь! — сипит он, но в его голосе уже трещит страх.

— Доказательства собраны. Протокол осмотра места, показания дочери, заключение судмедэксперта, который сейчас оформляет документы, — Имран перечисляет, слегка наклонив голову. — И мое свидетельство как лица, обнаружившего потерпевшую в тяжёлом состоянии и организовавшего помощь. Моё слово имеет вес. И ты только что при свидетелях оскорбил мою жену и угрожал ей. Это уже новый состав. Уходи, Абрамов. Сейчас же. Пока я разрешаю тебе уйти на своих ногах, а не в сопровождении охраны этой больницы, с которой у меня, к слову, долгосрочный контракт.

Давящая, абсолютная тишина. Отец смотрит на него в упор. Я отчетливо вижу, как в его глазах гаснет злость, сменяясь животным, неприкрытым страхом. Он что-то бормочет себе под нос, бросает на меня полный ненависти взгляд и, толкнув своего приятеля, разворачивается и почти бежит обратно к лифту.

Дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу. Всё тело трясёт. Но это не страх. Это шок, адреналин и… невероятное, оглушительное облегчение.

Имран не смотрит на удаляющуюся спину. Он поворачивается ко мне. Его лицо всё ещё серьезно, но взгляд смягчается. Он молча берет мою ледяную, дрожащую руку и тянет меня немного в сторону. К окну, подальше от Алисы, чтобы она не слышала.

— Дыши, — говорит тихо, уже своим обычным тоном. — Всё кончено.

Но он ещё не закончил. Потому что достаёт телефон и одним нажатием набирает номер.

— Владислав, — говорит он в трубку. Его голос снова деловой, но с оттенком просьбы. — Да, он только что был здесь. Уехал. Да, меры приняты. Слушай, я прошу об одолжении. Моя жена. Ей нужно увидеть мать. Хотя бы на две минуты. Чтобы убедиться своими глазами. Договорись с постовой медсестрой, пожалуйста.

Он слушает ответ, кивает.

— Спасибо. Очень.

Он кладет трубку. И вот тогда, глядя на его профиль, на эту сосредоточенность, с которой он только что разрушил угрозу и тут же, не теряя темпа, решил мою самую глубокую, невысказанную потребность — увидеть маму, — я чувствую, как в глазах выступают слёзы. Это не слёзы слабости. Это слёзы от того, что кто-то видит. Видит не только внешнюю панику, но и внутреннюю, тихую агонию. И действует. Беспощадно там, где нужно. И невероятно бережно там, где это важно.

— Зачем? — вырывается у меня шёпотом. — Зачем ты всё это делаешь?

Он смотрит на меня. В его глазах мелькает что-то непрнятное.

— Ты — моя жена. Это достаточная причина. А она, — он кивает в сторону палаты, — часть твоего мира. Значит, и часть моего теперь. Логично.

В его «логично» заключена целая вселенная смыслов, которые мой перегруженный мозг ещё не готов осознать.

Подходит мужчина, которого Имран представляет как Владислава. И называет мое имя. Он с пониманием смотрит на мое заплаканное лицо.

— Пойдём, Алина. Тихо и ненадолго. Она под седативными, но может что-то слышать. Желательно ничего не говорить.

Я киваю, стирая ладонью слёзы и делаю шаг к двери. Имран мягко толкает меня вперёд.

— Иди. Мы тут подождём.

Мама лежит на белой подушке, такая маленькая и беззащитная. На виске — огромный, багрово-синий отек, переходящий в жуткую гематому. На лбу — пластырь. Из-под тонкого одеяла торчит рука, к которой подключена капельница.

Я подхожу к кровати. Ноги подкашиваются. Присаживаюсь на краешек стула. Воздух перехватывает. Все мое взрослое «я», все эти логические построения о вине и ответственности, рушатся в одно мгновение. Передо мной не абстрактная «жертва обстоятельств», а мама. Та, чьи руки пахли ванилью, когда она пекла пироги. Та, что тихо плакала ночами, но утром всегда делала вид, что всё в порядке.

— Мам… — слово застревает в горле комом.

Я осторожно касаюсь её пальцев. Они холодные.

Слёзы текут беззвучно, горячими потоками по щекам. Я не пытаюсь их сдержать. Здесь, в этой тишине, они — единственно возможная речь.

— Прости меня, — шепчу я, сжимая её руку. — Я не хотела этого. Я так боялась стать женой того... А теперь… теперь бояться пришлось тебе. Мне вроде бы хорошо. Выбралась из лап отца, из той клетки, но я не могу нормально жить, зная, что вы с Алисой постоянно в опасности. Мама, прости…

Говорю все, что рвется наружу, не зная, слышит ли она. Говорю о том, что я в безопасности. Что со мной тот, кто… кто оказался стеной. Странно, сложно, но стеной. Что я сильная. Что я буду бороться. За себя. Теперь за неё тоже.

— Ты должна поправиться, — говорю я твёрже. В моем голосе сквозь слёзы пробивается её же, материнская, интонация. — Ты должна увидеть, как у меня всё получится. Как я построю тот самый дом, о котором мы с тобой мечтали. Ты должна… ты просто обязана поправиться.

Медсестра мягко касается моего плеча.