Читать книгу 📗 Гвоздика лесная - Синюк Виктория Александровна

— Ты уверена?

— В смысле? В чём? Конечно, уверена!

Пауза.

— Таня говорит: Андрюшка спрашивает, что там за красивая тётя у папы на канале про цветы рассказывает.

— Ты сказал?

— Сказал…

— И что?

— Что?

— Ну… Как отреагировали?

— Да никак… Спокойно… «Ясно-понятно» — вот и всё.

— Ясно, понятно! Ладно! Побегу работать!

— Беги! И не забудь передать моё почтение старым вещам: кланяюсь костюмам преклонного возраста, снимаю шляпу перед шапками, дожившими до седин…

— Ага! И пожму рукав какой-нибудь старой «аляске»! А ты чмокни от меня Дианку в нос!

— Сама чмокнешь в субботу.

— Обоих!

— Ждём и уже до блеска натираем носы!

37

Свой секонд-хенд в спальном райончике Женька не променяла бы ни на какой бутик в центре города. Хотя, очевидно, бутиковая работа была бы куда спокойнее: в дни завоза, например, там вряд ли с самого утра ломится в дверь толпа желающих приодеться. Да и что такое вещь бутиковая? Вещь с коротким стерильным прошлым и предсказуемо блестящим будущим. Такие вещи, прошедшие цикл от стерильности до светского блеска и следующей за ним ненужности, Женька не раз находила в грудах поступавшей в магазин одежды. Некоторые из них действительно отличались отменным качеством и дарили весьма незаурядное настроение; многие же были просто рядовыми вещами и выделялись на фоне остальных только амбициями производителя, сконцентрированными в бирке. Впрочем, наблюдать за ними тоже было интересно, а ещё интереснее — за покупателями, верящими в бирочную магию. Подкараулить случайную встречу покупательских глаз с биркой было для Женьки чем-то сродни охотничьей удачи. Но это случалось редко. Перебирая некогда бутиковые вещи, Женька думала об их прошлом. Думать о нём можно было сколько угодно. Мысленно надевать их на выдуманных людей, отправлять их на выдуманные вечеринки, устраивать им выдуманные свидания где-нибудь под дождём в центре огромного города… Так изо дня в день Женька сочиняла рассказы, даже не думая о том, что в её голове сложилась уже целая книга историй. Их персонажами были люди в старых вещах, когда-то новых, когда-то нужных, когда-то радующих, счастливо найденных, а потом — ставших лишними и в старом шкафу, и в новом гардеробе, и в новой жизни…

А больше всего Женька любила винтаж. Интерес к этим вещам у неё был почти платонический — она, как правило, ничего себе не покупала, даже не думала об этом. Ей было достаточно того чувства, которое рождалось в ней от прикосновения к этим вещам. Это было будто бы приглашение к путешествию. Во Францию шестидесятых; в Нью-Йорк конца семидесятых, в который Женька с юности была влюблена по старым фильмам Вуди Аллена; в Баварию… О, винтажные сарафаны в баварском стиле! Только однажды Женька не удержалась и всё-таки примерила один. Почти новый. Чёрный, в пол, на широких бретелях, с квадратным, вполне целомудренным вырезом, узкий в талии и плавно расширяющийся книзу. Он как-то удивительно совмещал в себе лёгкость летнего сарафана и сдержанность, взрослость добротного платья. Большие чёрные вещи обычно утяжеляли Женькин облик «девушки-лето», но этот сарафан как-то деликатно, ненавязчиво окутал её своей сумеречностью. Женька не терялась в его черноте, наоборот: светлые глаза и волосы казались ещё светлее, улыбка — белее. Если волосы собрать в тугой пучок, а в уши вдеть большие серьги — можно хоть на ковровую дорожку выходить. Правда, пояска от него так и не нашлось. О том, что он должен быть, говорили маленькие петельки на талии. И Женька решила, что потом сама подберёт к нему поясок… Этот сарафан был настолько по ней и так подходил ей по духу, что даже любители перемыть косточки всем её странностям восхищённо открыли рты, когда она вышла из примерочной в конце рабочей смены.

— Бери, бери! Этот твой, на «Рено», увидит — обомлеет!

Женька уже даже не вникала, где, кто и когда видел их на «Рено», как и откуда узнали (а узнали и это), что она проводит выходные в деревне и в лесу… Как в век информации эта самая информация сочится во все щели бытия — ей было не так уж и интересно. В конце концов, это дело неизбежное. А вот восторг в глазах сдержанных на похвалу сотрудниц был бесценен. С тех пор в каждый новый завоз Женька втайне ждала винтажного привета из старой доброй Европы, из прошлого. Такие приветы приходили редко — и в этом была своя прелесть. Прелесть ожидания встречи, маленького чуда, которое, кстати, действительно могло оказаться слишком маленьким и быть не по фигуре. «Не судьба», — философски решала Женька и без сожаления отпускала такое чудо в большой мир — туда, откуда оно и пришло.

В тот день, когда Володя сообщил о том, что ему придётся уехать, Женька, уже после разговора, тоже думала о сарафанах, пытаясь отвлечь себя от какой-то лёгкой тревоги. О сарафанах она думала увлечённо, в деталях: об узорах, рюшах, подолах; о том, кто и когда мог их носить… Но вдруг мыслям пришлось кардинально переменить направление: её отправили развешивать вещи в секцию детской одежды. Развесить одежонку от самой маленькой до потрёпанной подростковой. Маленькие вещички, совсем крохотные, до того ни о чём не говорившие Женьке, вдруг залопотали, вдруг улыбнулись ей — и она стала улыбаться в ответ, тут же начав примерять их на выдуманных пузанчиков. Женька жалела эти вещи — как недолго они прослужили! — и представляла себе их будущее, такое же короткое, как и прошлое… Об этом будущем как-то особенно приятно и свежо было думать. Оно пахло стиральным порошком, вкусной кашей, чем-то молочным, ванильным, резиновым… Потом пошли вещи постарше. Потом — ещё старше. Вот — подростки. Женька сначала не поняла, почему подростковые вещи как-то косо и недоверчиво на неё смотрят. А ещё эти вытянутые колени, затяжки где ни попадя, нитки… А потом догадалась: Володин Андрей, двенадцатилетний мальчишка, говорят, совсем отбился от рук. Изводит мать непослушанием, стал зависим от гаджетов… Так что это даже хорошо, что Володя поедет, думала Женька, как-то нарочито округляя это «хорошо» в своих мыслях до настоящего альтруистического. Конечно, не хотелось бы расставаться в «медовый месяц», но что поделаешь — в конце концов, они не подростки, а взрослые люди и вполне способны выдержать несколько недель разлуки. К тому же — дела, дела! Развод, Поля, дети. Дети по ней соскучились, спрашивают, куда она пропала, и обижаются. Сын Полиной подруги просится к ней на онлайн-репетиторство. В общем, жизнь толкает в обыденную колею — не всё же леса да праздники. Мир выкатывается из-под счастливой кровати и возвращает себе свои права. А сердце хотело и праздника, и леса — как можно гуще, дремучее, безлюднее. Но мало ли, чего хочется сердцу. К тому же осень на пороге. Самое непраздничное и самое правдивое время года. Их первая осень. Дожди, зонтики, мокрый лес, дымки костров, голые сучья. Потом зима, Новый год… И как-то уютно было об этом думать. Календарь делился теперь на двоих. Но — «тс-с»… Даже во внутреннем монологе на этом «двое» Женька делала звук своих мыслей потише, словно боясь вспугнуть это числительное-счастлительное…

38

Когда мы с Женькой впоследствии говорили об этом, она сказала мне, как своему «летописцу», что именно после того Володиного звонка эта история как бы «переломилась пополам». Что-то бесповоротно изменилось. Володя стал чаще приезжать в город по делам — Татьяна просила его забрать те или иные вещи у друзей, родственников, бывших её коллег, что-то купить для Андрея, какие-то лекарства, как будто там, в городе, где они жили, ничего этого не было. Володя, казалось, даже не думал, было это там или не было. Он ездил по делам, а вечером приезжал к Женьке и задерживался у неё чуть не до самой ночи. Иногда приезжал с Дианкой — и та как-то послушно и грустно лежала на коврике в прихожей в ожидании, пока они наговорятся и натешатся друг другом. Дианкина деликатность была удивительна: собака как будто чуяла, что в этой маленькой квартирке ничего нельзя трогать — ни носом, ни лапой, ни хвостом, а потому тихо лежала у зеркала и только вздрагивала, вела ухом, когда соседи хлопали дверьми, щёлкали замками, поднимались и опускались по лестнице…