Читать книгу 📗 "Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья"

Настя, дослушав меня, громко и беспомощно вздыхает. Звук этот — не просто раздражение, а целая история усталости, отчаяния и крушения планов.

— Не беспокойтесь об этом, я как-нибудь разберусь, — резко высказывается она, отводя взгляд в сторону вздувшихся обоев. — Занимайтесь лучше устранением проблемы.

— Тётя, оставайтесь у нас! — неожиданно подает голосок Мия. Она смотрит на Настю с такой искренней надеждой, что та невольно отступает на шаг. — Папа приготовит блинчики в знак извинения. А еще даст сгущёнку! — серьезным тоном, как опытный дипломат, заключает дочь.

Уголки губ Насти непроизвольно приподнимаются, и на ее лице, словно луч солнца сквозь грозовую тучу, проступает короткая, но настоящая улыбка.

— Ты очень милая, но я останусь здесь, — произносит она, и в голосе появляется несвойственная ей до этого мягкость.

— Пожа-а-алуйста! — не унимается Мия, растягивая слово и складывая ручки в умоляющем жесте.

— Рыбка, так нельзя, тётя же нас совсем не знает, — пытаюсь я объяснить ребенку на ее языке, но сам ловлю себя на мысли, что предложение дочери не лишено странной логики.

— Познакомимся! — быстро, как будто это самый очевидный выход из положения, отвечает дочка, и ее синие глаза смотрят на нас с безграничным доверием к этому миру.

Между нами повисает густое молчание. Я обдумываю ситуацию. С одной стороны — безумие. С другой — если Настя побудет у нас и приглядит за Мией, пока я буду разбираться с аварийной службой… Это было бы не просто удобно, а идеально.

— Давайте… сделаем так, — осторожно начинаю я, ловя на себе удивленный взгляд Насти. — Вы посидите у нас, пока я вызову и размещу здесь мастеров? Хотя бы пару часов. Вам же всё равно сейчас тут делать нечего, только нервничать.

Настя молчит. Ее взгляд мечется: то на меня — оценивающий, недоверчивый, то на Мию — смягчающий, то на стены — наполняющийся новой волной тоски. Она думает мучительно долго, эти несколько секунд растягиваются в вечность. Вздыхает еще раз, уже не так резко, а с обреченностью.

— Ладно, — наконец произносит она, и в этом слове слышится капитуляция перед обстоятельствами и детским обаянием. — Только если… блинчики будут со сгущёнкой. Как обещали.

3 глава

Иду следом за Мирославом в его квартиру, и каждый шаг отдается в висках тяжелым, горьким эхом. Боже правый, да в каком же дурацком романе я оказалась? Неужели можно поверить, что со мной может приключиться такое?

Видимо, этот год, и без того щедрый на пинки, решил окончательно отыграться на мне, выдав на прощание такой изощренный номер. И все это — с циничной, просто издевательской точностью. Я только-только закончила этот бесконечный ремонт, вложив в него все силы, нервы и последние деньги. Вчера с чувством выполненного долга перевела очередной платеж по ипотеке, с тоской глядя, как с карты уходит круглая сумма. И теперь у меня в кошельке осталось ровно столько, чтобы купить продукты на несколько салатов и бутылку шампанского — для грустного одиночного новогоднего стола.

Я понимаю, логически я понимаю, что всю финансовую сторону этого кошмара придется взвалить на свои плечи Мирославу. Виноват-то он, в конце концов. Но глубоко внутри, под грудой рациональных доводов, сидит мерзкий, холодный комок унижения. Унижения оттого, что я, самостоятельная взрослая женщина, оказалась в положении жертвы, вынужденной принимать помощь от незнакомого мужчины. Оттого, что моя новенькая, пахнущая свежей краской и надеждами квартира превратилась в жалкую, промокшую развалюху. Этот осадок на дне души густой, липкий и противный, как эта самая вода, сочащаяся с потолка.

— Прошу, — пропускает меня Мир в квартиру, и я переступаю порог, все еще ощущая под ногами зыбкую почву нереальности происходящего.

Прохожу мимо Мирослава и вынуждена отметить, что с виду он сложен прекрасно. Широкие плечи, узкие бедра, спортивная фигура, читается даже под мятой футболкой. Движения плавные, уверенные. Жаль только, что познакомились мы при таких обстоятельствах — я в роли разъяренной фурии, он — в роли виноватого. Хотя… даже злость не помешала мне заметить его пронзительные серо-зеленые глаза, в которых сейчас плещется целая буря эмоций — усталость, вина, ответственность. Смотрит он прямо, открыто, без тени трусости или желания увильнуть. Это, по крайней мере, вызывает уважение.

Но у его дочери, кажется, на этот счет совершенно иное мнение. Едва мы оказываемся внутри, как Мия, словно юная пантера, легко спрыгивает с отцовских рук и, прежде чем я успеваю сообразить что-либо, ее теплая ладошка уже сжимает мою руку.

— Пойдем! — восторженно командует она, и ее тонкие пальцы тащат меня за собой по коридору решительно.

Я, взрослая женщина, которая еще пятнадцать минут назад готова была разорвать ее отца на части, теперь покорно плетусь за этим ураганом. Маленькая молния распахивает дверь в свою комнату — розово-сиреневый оазис, пахнущий конфетами и детством, — и буквально затаскивает меня внутрь.

Я даже опомниться не успеваю, как уже сижу на краю кровати, утопая в груде плюшевых игрушек. А Мия, тем временем, носясь по комнате, как заводной воробышек, взахлеб что-то бормочет:

— А это мой единорог Милли, она волшебная, а это домик для Барби, папа сам собирал, а тут мои рисунки, смотрите, а это…

Ее голос — звонкий, быстрый, полный безудержного энтузиазма — обрушивается на меня водопадом слов. И самое невероятное, что в этом хаосе, среди разбросанных кукол и фломастеров, та злая, сжатая пружина, что была у меня внутри, потихоньку-потихоньку начинает разжиматься.

Дверь открывается без стука, и в проеме, очерченном светом из коридора, появляется Мирослав. Он замирает на пороге, и его взгляд — тяжелый, уставший — скользит сначала по мне, сидящей в крепости из плюшевых игрушек, потом по Мие.

— Мия, не приставай к тёте, — произносит он голосом, в котором слышится знакомая родительская усталость, приправленная каплей стыда. — Дай человеку передохнуть.

— Ничего страшного, — отвечаю я, и моя улыбка получается натянутой, вымученной, будто я пытаюсь надеть маску, которая не по размеру. — Мы… знакомимся.

Он делает шаг в комнату, и я замечаю, как его футболка все еще темными пятнами прилипла к плечам и груди и снова ловлю себя на том, что отмечаю, как ткань обрисовывает рельеф мышц. Чертовски не к месту эти мысли, учитывая обстоятельства, но отключить их я не в силах.

— Вам приготовить что-нибудь выпить? — спрашивает он, и в его тоне прорывается деловая собранность, явно чуждая этой розовой обители. — Чай, кофе?

Внутри у меня все сжимается в один едкий комок. Господи, да мне бы сейчас стакан виски, чтобы хоть на минуту притупить это гнетущее чувство краха всех планов. Но вслух я лишь коротко усмехаюсь, сухо и безрадостно:

— Не отказалась бы от чего покрепче, — и, видя, как его взгляд становится настороженным, тут же добавляю: — Но кофе подойдёт. Черный. Без сахара.

— Хорошо, — кивает он, и в его глазах мелькает что-то похожее на понимание. — Пойдёмте на кухню. А ты, Мия, — он поворачивается к дочери, — приберись пока тут. Игрушки в коробку, фломастеры в пенал.

— Но, пап… — начинает она канючить, протягивая к нему руки.

— Давай, — произносит он мягко, но так, что в его интонации слышится не обсуждаемое окончательное решение. — Без разговоров.

Мия, надув губки, покорно начинает нехотя сгребать разбросанные кубики. Мирослав отступает от двери, давая мне пройти.

Заходим на кухню, и у меня на секунду перехватывает дыхание. Она просто нереально огромная. Светлая, с матовыми фасадами, барной стойкой и панорамным окном, за которым уже совсем стемнело и зажглись огни города. У меня возникает ощущение, что одна эта кухня по квадратам как вся моя скромная однушка. «Повезло же женщине, которая здесь хозяйничает, — проносится в голове горьковатая мысль. — Готовить в таком помещении — одно сплошное удовольствие».

Мирослав проходит к современной кофемашине, встроенной в шкаф. Его движения точные, выверенные, будто он не просто ставит чашку, а управляет сложным механизмом. Он нажимает кнопку, и аппарат с тихим шипением и урчанием оживает, наполняя воздух терпким, бодрящим ароматом свежего эспрессо.