Читать книгу 📗 "Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья"

Выходим в подъезд. Они, перебрасываясь усталыми репликами, направляются к лифту. Я жду, пока металлические двери закроются за ними с глухим стуком, поглотив шум их голосов. Тишина подъезда кажется вдруг оглушительной. Поворачиваюсь к двери Насти, проверяю, хорошо ли она закрыта, затем медленно, с каким-то странным чувством тяжести в груди, отправляюсь к себе. Остаток ночи мне предстоит провести между двумя дверьми. Осознание этого почему-то не пугает, а, наоборот, придает странную, четкую определенность. Есть задача. Нужно ее выполнить. Все просто.

Тихонько захожу в квартиру, и меня обволакивает густая, теплая тишина. Только звук тепловой пушки разрушает тишину, что я включил просушить пол ванной и в коридоре. Мия, конечно же, уснула без задних ног — время давно перевалило за детское.

Скидываю кроссовки в прихожей и прохожу на кухню. Она пустая. Приглушенный свет подвесных ламп мягко падает на столешницу, где стоит одна-единственная кружка — та самая, из которой пила кофе Настя. Она вымыта и поставлена на сушилку, сверкая каплей воды на ручке.

Дальше, почти на цыпочках, иду в спальню дочки. Дверь приоткрыта, из-за нее льется мягкий свет ночника в форме луны. Я заглядываю внутрь — и замираю на пороге. Дыхание перехватывает, а сердце делает внезапный, болезненный кувырок, будто споткнувшись о невидимое препятствие.

Они спят. На широкой кровати, утопающей в розовом покрывале с единорогами. Мия превратилась в безмятежное, умиротворенное облачко. Она практически лежит на Насте, уткнувшись личиком в ее шею, а одной рукой крепко обхватила ее за талию. А Настя… Настя, вся такая строгая и неприступная несколько часов назад, спит, повернувшись к Мие.

И в этом мягком свете я не могу отвести от нее глаз. Она просто прекрасна. Длинные ресницы отбрасывают тени на щеки, губы, которые до этого были плотно сжаты, теперь расслаблены, приоткрыты. Светлые волосы растрепались по подушке, одна прядь упала на лоб. Линия ее плеча, обнаженная из-под сползающего рукава свитера, кажется невероятно хрупкой и женственной. В спокойствии ее лицо теряет всю ту защитную броню, за которой она пряталась, и становится удивительно мягким, открытым, почти беззащитным. Я смотрю на нее и понимаю, что никогда не видел ничего прекраснее этой картины — моя дочь, доверчиво прильнувшая к этой девушке, и эта девушка, обнимающая ее с такой естественной нежностью, будто делала это всегда.

Стою, не смея пошевелиться, боясь разрушить эту хрупкую картину. Что-то в груди сжимается — что-то щемящее, теплое и бесконечно сложное. Впервые за долгие годы я чувствую не тяжесть ответственности, а… умиротворение. И страх. Дикий, иррациональный страх от того, насколько легко этот мир, который я так яростно охранял, принял в себя чужого человека.

5 глава

Просыпаюсь от неожиданного пинка в бок. Распахиваю глаза, и в полусумраке передо мной возникает размытый силуэт ребенка. В первые секунды пробуждения мозг, затянутый паутиной глубокого сна, отчаянно пытается сообразить: что, где и почему. И только потом, когда сознание прорезается сквозь туман, до меня с ледяной ясностью доходит — я уснула в доме Мирослава. На кровати его дочери. Боже правый.

Аккуратно с осторожностью, начинаю высвобождаться из объятий малышки. Мия во сне хмурится и причмокивает, но не просыпается, когда мне, наконец, удается отодвинуться и встать я босиком, на цыпочках, пробираюсь по розовому ковру к двери.

В коридоре меня сразу, как теплой волной, накрывает аппетитный, дразнящий запах. Сладковатый, с нотками ванили и поджаристого масла. От него начисто смываются остатки сна, и в желудке предательски урчит. Но сначала — в ванную.

Включаю свет и едва сдерживаюсь, чтобы не ахнуть от собственного отражения в зеркале. Волосы — будто в них гнездилась стая воробьев, тушь чуть расплылась, на щеке отпечатался шов от подушки. «Красота-то какая», — с горьковатой иронией думаю я, торопясь умыться ледяной водой, кое-как пригладить волосы и стереть следы косметики.

Приведя себя в более-менее человеческий вид, следую на кухню, ведомая тем самым божественным ароматом. В проеме останавливаюсь как вкопанная, застигнутая врасплох открывшейся картиной.

Мирослав стоит у плиты, спиной ко мне. Он в простой темной футболке, которая натягивается на широких плечах и спине при каждом движении. В одной руке у него сковорода, которую он ловким, уверенным движением запястья встряхивает, и золотистый блин взлетает в воздух, переворачивается и аккуратно приземляется обратно с тихим шуршащим звуком. Свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь панорамное окно, обрисовывает его профиль, жесткую линию скулы, сосредоточенный взгляд, устремленный на сковороду. Это выглядит… чертовски сексуально. Нет, не просто «мужчина готовит». Это мастерство, уверенность, какая-то почти медитативная сосредоточенность в каждом жесте.

В голове сама собой проносится мысль, ясная, как этот утренний свет: «Вообще, если мужчина умеет так готовить… да за такого можно хоть сейчас замуж выходить».

— Доброе утро, — его голос, чуть хрипловатый заставляет меня вздрогнуть.

Мирослав поворачивается, держит в руке сковороду и смотрит на меня. На его лице — не та уставшая, напряженная маска, что была вчера, а мягкая, настоящая улыбка. И почему-то от этого сердце делает нелепый прыжок. В этом утреннем свете он выглядит опасным.

— Доброе, — произношу я, и мой голос звучит выше обычного.

Быстро, почти суетливо, перевожу взгляд на стол, где уже стоит стопка золотистых, идеальных блинов. Пытаюсь сосредоточиться на них, а не на том, как футболка обтягивает его торс, или на обнаженных сильных предплечьях с проступающими венами. «Соберись, Настя, — внушаю себе. — Ты взрослая женщина, а не девочка-подросток. Он всего лишь жарит блины. И он виновник твоего личного апокалипсиса. Помни об этом». Но почему-то аппетитный запах и его улыбка делают это напоминание до смешного слабым.

— Так история про блины в качестве официальных извинений — это не шутка? — наконец спрашиваю я, и мои губы сами собой растягиваются в ответную улыбку.

— Совершенно нет, — Мир выключает конфорку уверенным щелчком и с ловким движением ставит передо мной на барную стойку тарелку. На ней — аккуратная стопка золотистых, дымящихся блинов. — Это пункт номер один в плане по ликвидации последствий. Кофе, чай? — Он уже тянется к кофемашине, его взгляд вопросительно скользит по мне.

— Кофе, — отвечаю я и сажусь на высокий стул. — Спасибо.

Смотрю на блины, на его широкую спину, склонившуюся над аппаратом, на рассвет за окном, окрашивающий небо в пастельные тона. И понимаю, что впервые за долгое время утро не кажется тягучим и безрадостным, несмотря на все, что случилось за последние сутки.

Этот год выдался таким, будто сама вселенная решила провести надо мной жестокий стресс-тест на прочность. Сначала — расставание с моим бывшим женихом. Точнее, не расставание, а момент, когда человек, с которым делил жизнь три года, вдруг смотрит на тебя, как на незнакомку и заявляет, что ты «слишком домашняя». А он, мол, «еще не нагулялся». Фраза, которая резанула не просто обидно — унизительно. Будто моё желание создать уют, иметь общий быт, мечтать о семье — это что-то удушающее, постыдное. А мне двадцать восемь. В голове уже выстраивались не воздушные замки, а вполне конкретные планы: вот мы поженимся, вот сделаем ремонт, вот подумаем о ребёнке через пару лет… Я озвучила это осторожно, а он услышал и увидел не мечту, а капкан. Развернулся и ушёл, оставив за собой не разбитое сердце — разбитое будущее, которое я уже достроила в своей голове до мелочей.

Потом был период, когда нужно было либо сломаться окончательно, либо попытаться выжить и начать всё заново. Я выбрала второе. Взяла ипотеку под бешеный процент и купила квартиру в Екатеринбурге — подальше от родного города. Чистый лист, да. Только цена этого листа оказалась чудовищной. Физически и финансово выматывающие поездки на поезде: пять часов туда, пять обратно. Вечные нервные сделки с риелторами, у которых в глазах читался только комиссионный интерес. А потом — юристы, бумаги, бесконечные звонки в банк. Я выжала себя как лимон, вкладывая в это жильё последние силы и деньги, веря, что новое место принесёт и новую жизнь.