Читать книгу 📗 Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина

Вслед мне несется еще какая-то невменяемая дичь на грани истерики, но я плевать хотел, пусть хоть вскроется, задолбала!

Морщусь, вспоминая почему-то именно этот — один из наименее мерзких эпизодов наших с Агриппиной странных отношений. Наверное, тот гребанный фотограф навеял, да и дядя Сэми, будь он не ладен, таки разворошил осиное гнездо, не могу теперь не думать, не вспоминать и не чувствовать эту жалящую изнутри нервозность и досаду.

Что, если копает все-таки дроля?

Я не хочу вновь сомневаться в ней и в том, что между нами. А еще не хочу, чтобы она узнала, каким я был. Пусть мое прошлое ее не касается, я все еще не могу отделаться от этого проклятого, пацанского стыда и страха, что кто-то узнает, и не так поймет. Точнее поймет так, как это понимал в свои восемнадцать я.

Для меня тогдашнего взрослая баба, пускающая слюни на молодого пацана — зашквар лютый, хоть и по-своему льстило, конечно: экий я — охуенный, что даже мамочки текут.

Так приходилось бравировать перед ржущими надо мной друзьями, когда Агриппина всячески домогалась до меня, то встречая на своей крутой тачке после тренировки, то возле школы, то еще где-то. Я стремался ее дико, злился и слал по известному маршруту.

— Да я бы с удовольствием, радость, но подождем, пока ты подрастешь, — ничуть не обижаясь, смеялась она, чем выводила еще больше.

Для нее все это было развлечением и какой-то прикольной игрой, для меня — конкретный такой стресс. Я хоть и делал вид, что клал на мнение окружающих, но это мнение проросло в меня самого.

Пацанов, которых содержит баба и уж тем более покупает, я считал последним фуфлом. В системе моих рейтингов они стояли даже ниже пидрил.

Само собой, когда нищета и ответственность за бабушку, маму и наш быт, толкнула меня однажды-таки прикусить свой язык и сесть в гребанную тачку Агриппины Минзер, я чувствовал себя так погано, как не чувствовал никогда.

Назвав меня принципиальным, Дядя Сэми очень мне польстил. Понятия у меня, безусловно, были, но все они разбились о суровую реальность тех голодных лет.

Мои принципы Агриппина с потрохами купила за МРОТ. Потом, конечно, к этому добавилось много, чего еще, и я вроде, как не прогадал, но изначально согласился сам, не зная на что, за ебучую продуктовую корзину.

Эта мысль постоянно жгла меня раскаленным железом, вызывая такое бешенство и злость, что я ненавидел весь мир, а Агриппину в особенности.

В восемнадцать максимализм и некая наивность неизбежны даже, если ты — продукт улиц, поэтому я презирал Минзер за то, что она пользовалась моим хреновым положением и делала вид, что все нормально. Вменять ей мой собственный выбор было куда проще, чем признать, что я сам продался — заткнул гордость, выбрав сытую жизнь и возможность заниматься боксом, вместо честного труда на какой-нибудь стройке, где вряд ли могли гарантировать стабильность, но штиль в голове и душе — однозначно.

Впрочем, у Агриппины поначалу тоже было более-менее приемлемо, я даже удивился. Настроился ведь уже, что придется трахать тетю, а тут привезли в Сколково и сказали промыть гараж от сажи, где стоял бойлер для печного отопления. Агриппина заплатила мне заранее и, потешаясь над моим офигевшим лицом, села на веранде с сигаретой и бокалом вина, и стала следить, как я работаю.

Я был слишком зеленым, чтобы понимать ее игры, чувствовал себя идиотом и в то же время стрипушником, ибо инстинкты не обманешь, а то, что тетка на меня облизывалась, я не сомневался.

Но она была хитрой сукой и приручала постепенно, понимая, что голова у меня горячая, дурная — вполне могу сорваться с цепи.

Сначала работа во дворе, потом работа по дому, затем приглашение попозировать ей. Агриппина была довольно известным скульптором, иногда баловалась фотографией, у нее была своя арт-галерея, подаренная кем-то.

Тогда пошли первые разговоры, что у меня невероятная фактура, стать, что я хорошо сложен и отлично подойду для модельного бизнеса.

Никакой моделью я быть не собирался, у меня чемпионат России маячил на горизонте, светиться на всяких непонятных фотках казалось позорным, поэтому я отказался.

Все изменилось после того, как меня с подачи папаши засудили на том самом чемпионате. Я был в таком раздрае, что в конечном счете Агриппина вытянула из меня суть проблемы и в два счета решила ее с помощью своих связей. И вот тут наши отношения перешли на новый уровень, где я обязан и должен. Во всяком случае я это так ощущал, поэтому, скрипя зубами, согласился позировать. И понеслось…

Агриппина с каждым разом все меньше скрывала свой интерес: дразнила, флиртовала, провоцировала.

Совру, если скажу, что не реагировал и оставался равнодушен. Кого в моем возрасте не будоражила бы подобная херня. Агриппина была загадочной, светской, очень творческой и совершенно чокнутой. Меня не влекло к ней физически, но на психологическом уровне в этих играх что-то было.

Какое-то непродолжительное время преисполненный благодарностью за то, что Минзер дала толчок моей карьере и оплатила хорошее лечение маме, я даже восхищался ей, но очарование быстро прошло.

Агриппина, как оказалось, плотно сидела на веществах, причем разных: работала на коксе, им же убирала сонливость, снимала таблетками тревожность, засыпала на травке, шлифовала все алкоголем, и потом ее нехило несло.

Истерики, невменяемые признания, угрозы вперемежку с мольбами подрочить ей на лицо или трахнуть какую-нибудь шлюху на ее глазах, куча всякой другой, непотребной дичи, от которой у меня в мои не слишком искушенные годы был непроходящий шок.

Осознание, в какую жопу я встрял, пришло с омерзением и кипящей в венах злостью. Само собой, я тут же решил послать все к чертовой матери, но тем же вечером мне доходчиво объяснили, что неблагодарность плохо заканчивается.

Я притих, размышляя, как быть дальше, Агриппина же на чувстве вины ударилась в трезвость и всячески старалась исправить «ошибку». Покупала мне какие-то подарки, лезла в глаза бабушке и загнала к нам бригаду рабочих перекрыть прохудившуюся крышу, стала выводить меня в «свет» и знакомить с важными для моего продвижения людьми, она готова была на все, только бы я оттаял и не смотрел на нее волком. Я же считывал ее неадекватный страх потерять меня, и офигевал, не веря, что женщина в сорок с лишним лет может словить на пацане такой гиперфикс.

Ни тогда, ни сейчас причины мне непонятны. Ничего особенного во мне, кроме красивой морды и хорошей, спортивной фигуры на тот момент не было. Вполне вероятно, что из-за зависимости и вечно измененного сознания, Агриппина приписывала мне черты, которыми я не обладал, но пользоваться этим в юности мне ничто не мешало.

Стоило только осознать в полной мере, насколько Минзер на мне повернута, как я начал борзеть, и моя злость, и желание отыграться расцвели во всей красе. Я гулял напропалую, измывался над ней психологически, как мне только подсказывало мое ущемленное эго: манипулировал, унижал, доводил до истерик, срывов и унизительных коленопреклоненных просьб, что вызывало у меня еще большее омерзение и к себе, и к Агриппине. Впрочем, приходя в себя, она не оставалась в долгу и напоминала у кого поводок, а у кого — ошейник. Я впадал в бешенство, и все начиналось по кругу.

Наши отношения, абсолютно лишенные физического контакта, тем не менее, были грязными, извращенными и больными. Конечно же, я задавался вопросом, почему они не перешли в горизонтальную плоскость, почему Минзер не воспользовалась возможностью, пока она у нее была. Ведь в период моей наивной благодарности ей достаточно было чуть-чуть надавить, и я бы пусть и через «не хочу», но трахнул ее.

Ответ пришел, когда прилетел из Лондона ее обеспокоенный наследством сын, до которого дошли слухи обо мне.

Мы не позиционировали себя парой, которой никогда и не являлись, но в тусовке считали иначе. Агриппина могла на волне своих приходов демонстративно подогнать мне какой-нибудь Макларен, который я, конечно же, возвращал ей обратно, как только она трезвела, но сплетникам это уже было неважно. Естественно, сынок не мог не обеспокоиться. Его отец был каким-то журналюгой, тогда, как мать — золотой жилой. Делиться, конечно же, не хотелось.