Читать книгу 📗 "Тебя одну (СИ) - Тодорова Елена"

Для себя. Чистое удовольствие.

Плывет в потоке, захваченная ритмом, движением, самой ночью… И теряется в песне, которую сама же со смехом поет. А я — в ней.

Я, сука, в ней.

Взвинченная этим танцем псарня лает и на виражах подпрыгивает.

Я просто наблюдаю, стараясь не выдать того, как гремит за ребрами. Пока Лия не делает шаг ко мне и не хватает за руку.

— Дим… Давай со мной…

А я не могу. Не сейчас. Настолько расшатан, что земля уходит из-под ног.

Фиалка продолжает хохотать, но в глазах появляется волнение.

Сжимаю ее руками, притягиваю к себе и с вымученной улыбкой целую в смеющийся рот.

Она на секунду замирает, словно прислушиваясь к тому, что я пытаюсь передать этим поцелуем.

А после как будто растворяется.

Нахожу ее ладонь, веду вверх, застываю на мгновение и с влажным выдохом отправляю во вращение.

Дальше не иду.

Лия кружится, волосы разлетаются, ночной воздух подхватывает ее смех. Я держу за руку, позволяя еще раз провернуться, и отпускаю. Она делает шаг вперед, пытаясь уловить какой-то ритм. Я качаю головой.

— Не сегодня, ведьма… — глухо выдаю, пряча дыхание в воротнике.

Фиалка останавливается. Но продолжает улыбается.

— Ладно… Тогда завтра.

И я, мать вашу, не могу сказать «нет».

29

…не намолиться…

© Амелия Шмидт

С широких зонтов летних площадок еще стекают редкие капли прошедшего дождя, но солнце уже пробивается сквозь рваные облака, уверенно разгоняя остатки унылой серости и наполняя пространство пронзительно чистым светом.

Соль моря, терпкая горечь свежесваренного кофе, сладость выпечки — запахи моего детства. Крики продавцов, многоязычные вопросы туристов, спорящие о жизни старики и задорный смех молодежи — голоса. А целующиеся у памятников парочки и разбросанные, как яркое конфетти, дети — изображения, вспыхивающие, словно кадры старой пленки, и наливающиеся красками в настоящем.

Улыбаюсь прохожим. Все, как всегда. Я люблю дарить настроение.

Но… Внутри больно.

С того дня, как Ясмин обнажила истину, которая разрушила нашу прошлую жизнь, истекло три недели, а я все еще ловлю себя на этом ощущении.

Да, сейчас боль не острая. Не кричащая. Не разрушительная.

Но она есть.

И, скорее всего, останется со мной навсегда. Как слишком грубый шов, который взялся спайками и ноет под предлогом, что на погоду. На самом деле ему нет дела до погоды. Это все успокоение, чтобы усыпить тревогу. Ну вот же эта боль. Она следует за мной как тень, даже когда светит солнце.

Может, если бы я нашла в себе силы извиниться перед Димой за свое недоверие, истерики, предательство и весь тот ужас… Может, тогда бы стало легче? Но как это сделать, если я сама себя простить не могу? Если каждый раз, когда вспоминаю, внутри сжимается что-то настолько темное, что страшно даже той, кого я считала своим главным монстром — змеюке?

Она ведь всегда питалась моей болью.

Но это… Это даже ей не под силу сожрать.

— Как я могу тебя не простить? — выдохнула я в тот вечер, вернувшись к Ясмин. Выдохнула и заплакала так сильно, что в груди все затряслось. — Если я что-то и усвоила из всех своих непройденных уроков, так это то, что чужую реальность своей не измерить. Нет. Все показатели правильности — иллюзия. Мы все — обычные люди. Идеальных нет! Мудрых, справедливых, непогрешимых — нет! Ошибаются все! И далеко не всегда со зла. Посмотри, какие гибкие у нас границы. Ты думала, что спасаешь! Я думала, что заслужила возмездие! И каждая из нас свято верила в свою правоту! — выплеснув это, я почувствовала, как под гнетом тяжелейшей вины умирает душа. — К чужой реальности, как к отдельному государству, можно подходить только с глубоким уважением. С чистым сердцем. С принятием. И, конечно же, с миром.

Осознание этого оглушило меня настолько, что я еще пару дней приходила в себя.

Я моментально открылась Елизару. Но никак не могла преодолеть рубеж на пути к Диме. Тянулась всеми своими росточками, вырывая себя буквально с корнями. Но все как-то тайком. Так тихо, что он этих потуг не мог заметить.

Каждый шаг… Прыжок сквозь вечность.

Чего мне стоил каждый взгляд, каждый намек, каждое прикосновение — одному Богу известно!

Зато потом…

Когда обняла полноценно…

Его грудь задышала под моей щекой — не намолиться.

Не оторваться. Ни за что и никогда.

Та точка невозврата, которой я так боялась, пройдена. Мы вступили в необратимую фазу. Фазу полного слияния.

Без шансов на отступление. Без того самого права на отказ.

Свернув в кафе, которое облюбовала совсем недавно, заказываю два карамельных латте и устраиваюсь на террасе в ожидании Рени. К счастью, она не задерживается. Появляется одновременно с несущим наши напитки официантом.

— Как жизня, змея? — заряжает с улыбкой, едва успев плюхнуться на стул.

— Ты делаешь ее лучше! — выкидываю ей в тон.

И тут Реня, хлопнув ладонями по столу, затягивает на всю Дерибасовскую:

— Oh no, not I! I will survive! — паясничая, качает в такт головой. Руки вверх, с трясучкой вдоль лица вниз — ну просто диско-дива. — Oh, as long as I know how to love, Iknow I ' ll stay alive [1]!

Ну и что, что мы в кафе? Подобным поведением здесь никого не удивишь. Неподалеку парень поет «Мурку», а за углом гремит Металлика, еще чуть дальше девушка отбивает хиты Эминема.

И я, конечно, включаюсь в концерт подруги, подхватывая ритм:

— I've got all my life to live! I've got all my love to give! Аnd I'll survive, I will survive [2]!

— Хэй, хэй! — круто закругляет сцену Реня.

Выдыхая, откидываемся на спинки стульев и заливаемся радостным смехом.

— Давай, выкладывай, что там у тебя за горячие новости, — подбадривает подруга мгновением позже.

Я делаю глоток кофе и, не в силах перестать улыбаться, выпаливаю:

— Дима нашел для меня помещение под студию!

— Серьезно?! А-а-а! — выкрикивает Ривкерман, не забыв сверкнуть отвисшей челюстью.

— Серьезнее некуда! — со смехом уверяю ее я. — И оно просто… Я себе даже представить не могла! Лучшее из лучших! Последний этаж небоскреба, панорамные окна во всю стену… Ты представляешь? Там та-а-акие закаты!

— Ничего себе у вас с Фильфиневичем шуры-муры! — выдает Реня удивленно и вместе с тем одобрительно.

Как это часто бывает, случайно брошенная фраза выуживает из глубин нашей памяти очередную допотопную песню, и мы, не сговариваясь, в один голос затягиваем: «Шуры-муры мы крутили с тобою! То ли летом, то ранней весною…».

И преспокойно продолжаем разговор.

— Не, ну ты даешь, Шмидт! — Реня трясет головой, вцепляясь в свою чашку. — Это же реально бомба! Как же я рада за тебя, Фиалка! Кстати, клип — топ!!! Видела, сколько миллионов просмотров собрал?! И это за три дня!

Я улыбаюсь шире.

— Было реально сложно, — делюсь на волне бурных переживаний. — Это не клубная сцена, где ты полагаешься только на свое видение. Там сотни дублей, придирающийся к мелочам оператор, такой же дотошный режиссер, трудоемкая постановка света, умение правильно ему открыться… В общем, куча заморочек!

— Зато результат какой, — Реня в восторге. — На сцене тоже далеко не всем позволено показывать сугубо свое видение — это я так, к слову. А ты молодец! Я же говорила, что у тебя талант! Вот не зря тебя везде выделяли!

— Может, и не зря… — легко пожимаю плечами. — Но мне надо другое. Свобода. Свои правила.

— Понимаю, — кивает Реня. — На что потратишь первый гонорар?

— Часть сегодня выдала… Вот сейчас не поверишь! — хлопаю в ладони, разгоняя предвкушение. — Я записалась на курсы вождения! Представь! Я!

— Ого-го, — подруга искренне округляет глаза. — Вот это поворот!

— Да, вот так. А знаешь, что подтолкнуло? Елизар! Хочу в следующем году отдать его в обычную школу. Сама возить буду, чтобы поменьше этой наемщины… Ну, ты знаешь, я не против рабочего класса, никак нет. Сама из них. Но когда детей вешают на чужих людей — негодую категорически!