Читать книгу 📗 Развод - Таубес Сьюзен

Но порою после их встреч плакала не мать, а Софи, ранним вечером дожидаясь трамвая на остановке, и внезапно каждое дерево, каждый подъезд, витрина, случайный прохожий казались ей невыразимо прекрасными и счастливыми. И всё это — подумать только! — для нее потеряет смысл оттого лишь, что она еврейка; и прогулки по городу, и долгая поездка на трамвае дважды в день, и проход по Цепному мосту, и учебные дни, и гордость за свои домашние задания — все это вызывало сомнения, когда Софи с матерью разговаривали об отъезде, а когда стало точно известно, что Софи уезжает, и вовсе лишилось смысла. Она ждала, считала дни до того мига, когда сядет в поезд. И в то же время учила уроки с прежним усердием, именно потому, что это лишилось смысла. У бабки Софи беспрестанно играла в «Монополию» с кузеном Тибором, тринадцатилетним сыном тети Лии. Чуть погодя она перебралась жить к тете Лии и поселилась в комнате у Тибора. Тетя Лия приносила им туда поесть, потому что они играли без перерыва. Муж тети Лии сердился, присутствие Софи нарушало их обиход, но молчал, ведь это ненадолго, скоро Софи уедет в Америку.

Утром отъезда не чувствуешь ничего. Наверное, так и следует, так и должно быть: любопытное отсутствие чувств в то утро, к которому столько готовились; пьешь какао, толком не замечая ни голосов, ни лиц тетушек, кузенов и кузин, с которыми расстаешься. Быть может, в такое утро и ложка в руке должна ощущаться как-то особенно? Все неестественно. Волнение родни, провожающей тебя на вокзал, на тебя не действует. Это их день. Ты уезжаешь, ты неуязвима. Не откликаешься на их вопросительные взгляды. Кузены трещат без умолку, тетушки сентиментальничают, твердят, что сегодня важный день, восклицают: «Ты нас покидаешь!» Голоса повторяют старые наставления и что передать отцу в Париже, о чем не забыть — но всё это не раздражает. Блаженное оцепенение, как перед операцией. Так нужно, в такие минуты следует быть рассеянной. Как если тебе вырезают гланды.

Уже на платформе, перед самой посадкой, оцепенение рассеивается из-за шипящего пара, неожиданной суеты, настоящих рук, тел, сжимающих ее в последних объятиях, от предостережений; наконец Софи оказывается в покое купе. Надобно пережить эти последние ужасные минуты, замереть, как статуя, у окна, стайка родственников на платформе, они машут платками, корчат гримасы, шевелят губами, выговаривая слова. Мелькает мысль, что поезд не сдвинется с места, этот миг обратится в вечность, стайка родственников будет махать платками и Софи навсегда отрешенно застынет статуей у окна. Но поезд медленно трогается, рывок, чух-чух-чух; ты угрюмо стоишь, состав набирает ход, колеса поют, мимо летят дома, и вот уже путешествие начинается.

Странное дело затеяла Софи Блайнд — писать о том, как жилось девочке в Будапеште. Той, кто об этом писала бы, уже не существовало, это была не она. Софи писала по-английски в нью-йоркской квартире. Девочка осталась в другой стране, в другом языке. Следовательно, та, кто писала, не была там, не могла быть. Но вернуться — могла. Софи Блайнд ныне в Нью-Йорке, но может вернуться туда. Девочка не может, ведь она и не уезжала. Всегда есть что-то такое, то, что остается и длится, в заложниках у мгновения, и другое, то, что бежит. Кто-то другой как-то проник в грядущий момент, призрачный силуэт с чемоданом спешит по платформе, в руках сумочка и билеты. Женщина в дорожном плаще или ребенок, цепляющийся за нее, расплываются в клубах пара из-под колес, торопливо идут по платформе к вагону, одни из множества силуэтов, мелькают незамеченные; господин, что сидит у окна в вагоне первого класса, поднимает глаза от книги, чтобы на пустой миг дать им отдых, и вновь возвращается к чтению.

Четыре

ЯРКОЕ МЕЛЬТЕШЕНИЕ в коридоре. — Мама, смотри! Подарки! — Им невтерпеж, отбегают от чемоданов, разворачивают упаковки. Тоби, длинноногая, волосы развеваются, смеется, размахивает перед моим лицом тканым ковриком; Джонатан, похожий на кудрявого херувима с картины — щечки-яблочки, — несет вазу.

— Я сам ее сделал, нравится, мам?

— Красиво…

Я дивлюсь их чудесным крепким ногам и рукам.

— Ты сама его выткала, Тоби?

— Конечно, у нас есть станок, это просто. — Мам, смотри! — Джошуа разложил на полу гостиной стопку больших глянцевых фотографий, прекрасный танцор с лицом фавна. Глаза вспыхивают неожиданно, взгляд уверенный и насмешливый, старые чары Эзры.

— Джошуа, это ты?

— А здесь я играю пьяного крестьянина. И с постановкой я тоже помог. Давай мы их обрамим и повесим на стены?

— Мамочка, а куда ты поставишь мою вазу?

— Мам, купи мне, пожалуйста, пряжи…

— Дети, снимите пальто, вы уже дома…

— Пойду посмотрю свою комнату.

— И я.

— А потом поболтаем…

— Ты знала, что у Шери был жеребенок и мы назвали его «Особенно я»?.. А про медведей я тебе писала? Да! Они правда подходили прямо к забору.

— А квартирка что надо!

— Давай поболтаем, мам. Есть здесь хорошие кинотеатры?

У меня гудит в ушах. Расширившись так, что остались одни очертания, я читаю Джонатану открытку его отца, меня почти нет в комнате.

Они влетели сюда прямиком из своего детства в Адирондаке, нашли телевизор и всякие свои штуки, отыскали в холодильнике продукты, шарят в моем столе. Слово «дом» по-прежнему кажется странным. Достают из чемоданов свои туалетные принадлежности, я каждому выдаю полотенце…

Кукурузные хлопья под диваном, отпечатки подошв на стене, ручка двери липкая от варенья… Что делает ботинок Джонатана у меня на столе? Тоби в моей меховой шапке и ажурных колготках бежит поглядеть на себя в зеркало в коридоре.

— Ужас! — вскрикивает она. — Ужас!

— На тебе сидит хорошо. А теперь, пожалуйста, подмети…

— Подмету. Подмету, — выпевает она, устремляясь прочь. — И между прочим, это не я.

— Джонатан, убери…

Он не может, Джошуа связал его в спальном мешке, а он с радостью покорился.

— Джошуа, скотина такая! Джошуа, иди сюда!

Не слышит, прилип к идиотскому ящику в своей комнате, шторы задернуты, скрючился завороженно в изножье незастеленной кровати в окружении комиксов, фантиков от конфет, недоеденных кексов и пустых бутылок из-под кока-колы. Взгляд отсутствующий.

— Какие планы? Мы поедем в Пэлисейдс-Парк?

— Дети, угомонитесь.

— Мам, у нас же каникулы!

Маленькая делегация из другого мира, сидят на моей кровати, я пью кофе. Считают выкуренные мной сигареты; говорят мне, что я слишком рыжая; допытываются, сколько у меня денег в банке; спрашивают, почему я не вышла замуж.

— Разве Билл не красивый? Ты встречаешься с ним, когда нас нет?

Мне не хватило духу сообщить ему, что герой его — гей.

— Мамочка, тебе кто-нибудь нравится?

— Тебе тут не одиноко? — спрашивает Джонатан.

— Когда я выйду замуж, — говорит Тоби, — я буду жить в большом доме за городом, у меня будут животные и много детей, и я не отправлю их в пансион.

— Так какие планы на лето?.. Ну мам, разве мы не поедем с тобой в Европу?.. Но почему?

— Потому что этим летом папина очередь…

— А ты придумала, что мы будем делать в этот месяц в Нью-Йорке? — спрашивает Тоби.

— Мам, я хочу поехать с тобой в Европу. — Джошуа вздыхает. — Нам так здорово было вместе… Помнишь Грецию? А как мы ехали на пароходе из Дубровника в Венецию?.. Я впервые ехал на пароходе, а ты привязала меня поводком к какому-то столбу — я отлично это помню! Сколько мне было, всего два года? Правда же, в Югославии было классно, а помнишь дом того турка, когда мы долго ехали на автобусе… Да, Мостар — помнишь, он продемонстрировал нам трусы своей бабушки, такие огромные, что налезут и на слона, хотел показать, какие были женщины в старые добрые времена? Такая гадость, и нам пришлось заплатить за розовую воду; и ты не разрешила мне прыгнуть с моста, а местные, между прочим, сигают с него за деньги… А помнишь, на Ибице на той ферме ночью загорелся баллон с бутаном, Тоби и Джонатан уже спали, а я так испугался, что закричал, ты сказала, надо вынести его на улицу, потому что он может взорваться, велела мне идти в дом и ждать, я видел, как ты вынесла горящий баллон, я так боялся, что он взорвется и ты не успеешь сбросить его со скалы, потом я спросил тебя, было ли тебе страшно и мог ли этот баллон тебя убить, а ты ответила: «Он же не взорвался, так чего говорить об этом? А теперь ложись спать»… Да, сказала, именно этим тоном. Боже!.. а потом в Барселоне, когда был потоп, ой, я этого никогда не забуду — вода течет, обрушивается вниз, ты тянешь меня в темноте, помнишь, это случилось, когда мы были в кино, воды было по пояс…