Читать книгу 📗 Веселые и яркие (ЛП) - Розен Али

— Когда вы начали встречаться?

— Она поцеловала меня, когда нам было тринадцать. И с тех пор я её никогда не отпускал. — Он снова тяжело выдыхает. — Пока четыре года назад она не умерла.

— Поэтому ты перестал приезжать на Рождество?

— Один год у меня была игра, хотя я мог приехать на следующий день. Но это был повод не сталкиваться с Рождеством. Она повсюду в доме моих родителей, но под праздники это вообще невыносимо. Каждая игрушка, каждое блюдо, каждая традиция. Три последних года я просто не мог это выдержать. Но в этом году… после травмы колена и перерыва в работе… Я много разговаривал об этом с моим терапевтом, Норой. Она помогла мне понять, что я больше не могу избегать. Пора перестать избегать. Я знаю, что должен жить.

— И ты живёшь, — говорю я, пытаясь передать, как сильно я им восхищаюсь. — Просто делаешь это своим темпом. И это нормально — свой собственный осторожный вариант смелости.

Он поворачивается и обнимает меня. Но это больше, чем просто объятие. Он накрывает меня собой полностью. Держит так, будто ему жаль, что придётся отпустить. Я поднимаю голову, и он уже смотрит на меня. Так же, как всегда — внимательно, мягко, с той заботой, от которой меня будто расплавляет.

Он отпускает меня ровно настолько, чтобы заправить прядь волос за моё ухо — тем самым жестом, о котором я думала всю неделю. Только теперь я прижата к нему всем телом.

Меня словно приподнимает, я встаю на носки — меня тянет к нему всей собой.

Я бы отдала всё, лишь бы он снова поверил, что заслуживает жить.

Он проводит пальцем по линии моей челюсти. Я замираю, сжимая его рубашку. Он слишком высокий — ему придётся наклониться. И в этом ожидании есть что-то головокружительное. Я не контролирую, решает он. Хочет ли он поцеловать меня.

Я чувствую, как он медленно склоняется ко мне… медленно… намеренно…

И вдруг всё это медленное превращается в резкую остановку. Он делает шаг назад.

— Я не могу, — шепчет он.

Воздух возвращается в мои лёгкие, но я молчу. Теперь, после всего, что я узнала, вся его сдержанность за эту неделю понятна. И я понимаю, почему он думает, что не может — даже если мне хочется, чтобы он нашёл в себе ещё немного смелости и шагнул обратно.

Но я не хочу давить. Не хочу усложнять ему жизнь. Всё то же желание, что было у меня с первой минуты — быть для него буфером от всего тяжёлого — никуда не делось.

— Всё в порядке, — говорю я.

Он нервно проводит рукой по волосам, но не отводит взгляд. И, не отпуская меня, ведёт обратно к дому. Наши шаги и ветер снова становятся единственным звуком.

Перед самыми ступеньками он останавливается и смотрит на меня:

— То, что я играл рядом с тобой… это было таким облегчением. Но это не совсем я. Я никогда не научился быть полноценным человеком, понимаешь? Я рос рядом с ней — я был как половинка целого. И теперь я неполноценен. Ты мне слишком нравишься, чтобы... Я не подхожу тебе, Мириам.

Он отмахивается, будто сказал достаточно. И хотя я с этим не согласна, я понимаю. Он пытается защитить меня. Точно так же, как я только что думала защитить его.

— Тебе не обязательно заходить, — говорю я. Но он сразу качает головой.

— Нет, пожалуйста, дай мне сегодня ещё побыть тем парнем. Я не выдержу мысли, что пропущу последнюю ночь Хануки.

— Даже если мой папа доделал латкес?

Он фыркает от смеха, и я так рада увидеть его настоящую улыбку вновь. Может, он и не верит, что это настоящий он — но я никогда не видела человека более цельного.

— Ни за что не пропущу, — говорит он и берёт меня за руку, ведя внутрь.

Глава 6

Льёт как из ведра, когда я прихожу к нему на порог в канун Рождества, двумя днями позже.

Наверное, так даже символичнее. В тот вечер мы вернулись домой, снова закупорили все чувства внутри — и вот теперь я собираюсь шагнуть прямо в ливень. Спокойный ритм восьми ночей Хануки сменяется новой реальностью: Рождество на хрупких скорлупках яиц.

По крайней мере, теперь я понимаю, почему они хрупкие.

Родители Кэла открывают дверь — сразу видно, что это они: то же осторожное оптимистичное выражение лица, как у Кэла. Его мама почти такая же миниатюрная, как я, а отец сложен так же, как их сын.

— Ты, должно быть, Мириам, — говорит его мать и протягивает руки, нерешительно. Я подхожу и обнимаю её, и слышу, как она выдыхает с облегчением. — Я Джуди, а это Чарльз. Так здорово, что ты здесь.

— Спасибо, что пригласили, — отвечаю я, заходя внутрь.

Дом у них безупречный. Не вычурный, просто очень аккуратный. Повсюду рождественский декор — венки на каждой двери, фарфоровая деревня Санта на консольном столике, пуансеттии² в каждом горшке.

Всё приятно, мило. Они берут моё пальто, предлагают напиток; на столике — тарелка сыра и крекеров, идеально разложенных. Я замечаю свой любимый сыр и улыбаюсь — понятно, кто попросил положить его.

И стоит только подумать о нём, как слышу Кэла по одному только скрипу ступеней. Старые дома никого тихо не пропускают.

— Прости, мне не сказали, что ты уже пришла, — говорит он, тяжело спускаясь. На нём красно-зелёный рождественский свитер, волосы стянуты подходящей по цвету резинкой, лицо напряжённое. Он, честно говоря, чертовски милый. И очень резкое напоминание о том, чего «не может быть», как он сказал позавчера.

— Всё нормально, — уверяю я. — Твой папа уже делает мне напиток; я в порядке.

— У тебя носки и ботинки промокли!

Я смотрю вниз. — Ничего страшного, — говорю и отмахиваюсь. — Не беспокойся.

Он качает головой и идёт в гостиную. Я следую за ним — и мгновенно замираю. Огни везде, где только можно, а в центре огромная рождественская ёлка, увешанная количеством игрушек, которое я никогда не видела. Кэл наклоняется и роется среди подарков.

— Я не так много знаю о Рождестве, — говорю я, — но, кажется, ты не можешь просто так вытаскивать какие хочешь подарки в канун Рождества.

Он фыркает, встаёт и протягивает мне маленький свёрток.

— Это что?

— Ничего, просто маленькая вещица для тебя.

— Но ты говорил — никаких подарков…

— Это правда пустяк. — Он жестом просит меня открыть. Я не хочу спорить. Разворачиваю — внутри тёплые носки с бубенчиками и леденцами и надписью «Fleece Navidad».³

— Мои родители обожают рождественские носки, — объясняет Кэл. — Завтра у них будет по паре, так что я взял тебе тоже, и… — Он смотрит на мои мокрые ноги. — Показалось, что сегодня их лучше открыть.

Я сжимаю его плечо — слишком боюсь, что если обниму, то снова потянет к нему, хотя он очень ясно дал понять прошлой ночью.

— Спасибо.

Его мама заглядывает и зовёт нас к ужину, и мы идём в столовую.

За ужином я, наконец, понимаю, что он имел в виду, когда говорил, что с моей семьёй он был «версией себя». Потому что сейчас я делаю то же самое. Быть буфером — значит стоять между человеком и семьёй, с которой ему невозможно расслабиться. Его семья тихая, с понятной грустной ноткой, но совсем не понимает, что ему нужно. Они ходят вокруг него на цыпочках, надеясь, что вежливость поможет пройти вечер, полный мин замедленного действия. Это так мило и так… душно.

Поэтому я становлюсь самой яркой, позитивной версией себя. Рассказываю им про Nosh Sticks. Театрально пересказываю историю о Кэле и Итане на «Хануке на площади». Убеждаю открыть мой подарок — оливковое масло с маленькой тосканской винодельни, которое я обожаю и могу обсуждать часами.

И наблюдаю, как мой энтузиазм раскручивает всех троих, как банки, которым нужно просто чуть больше усилия, чтобы открыться.

После десерта я собираюсь уходить — но сталкиваемся с проблемой. Дождь превратился в настоящий чарльстонский потоп, улица уже затоплена.

— Ты не можешь идти домой в такое, дорогая, — говорит Джуди, выглянув в окно. — Вы оба такие воспитанные, хотите ночевать у родителей, но мы же взрослые, оставайся у нас. Ты всё равно придёшь завтра утром, так что глупо уходить. — Она хлопает меня по руке. — Мы так рады, что ты есть в жизни Кэла.