Читать книгу 📗 Нарушитель правил (ЛП) - Рейн Пайпер

В зал для прессы мы заходим всей четверкой: Фостер, Истон, Хейс и я. Рипли держится чуть поодаль: он знает, что дальше последует, и хочет убедиться, что мы выступаем единым фронтом.

Я стараюсь прогнать мысль о том, что стою за трибуной вместе с ребятами в последний раз. Фостер – мой родной брат, но Истон и Хейс тоже стали как братья, и мне невыносимо сознавать, что в следующем сезоне наши пути разойдутся.

Уже предвижу, как меня накроет синдром упущенной выгоды.

Журналисты утихают, поднимают объективы камер и раскрывают блокноты.

Понеслась.

Первые вопросы вполне стандартны: что стряслось в финальной серии? Каковы планы на формирование команды в будущем? Что бы вы хотели передать болельщикам? Хейс, на правах лидера, берет большую часть вопросов на себя. Фостер отбивается от расспросов об игре на горке и о том, не стал ли питчинг главной причиной провала.

Никто не вправе винить его за кислую мину. Кому охота торчать на пресс-конференции после поражения? Да никому.

Я отвечаю на редко долетающие вопросы. Статистика в этом сезоне у меня хорошая. Если честно, даже лучше, чем просто хорошая: во второй половине года я выдавал лучший бейсбол в карьере, и прекрасно это осознаю, что бы ни думали остальные, включая Шейна Уитакера. Но пусть даже собравшиеся в зале в курсе моих успехов, блестящая игра уже ничего не меняет. Уитакер принял решение еще в июне.

Вопросы сменяют друг друга. Кто-то заводит речь о Харкинсе, но Хейс перехватывает инициативу и отвечает максимально дипломатично, избавляя меня от необходимости. И слава богу. Сам я церемониться точно бы не стал.

И тут в третьем ряду поднимается одна журналистка.

Мы давно выяснили, что ее зовут Джордан Блейк. Девица полощет наши имена последние два сезона. Именно она вытащила на свет роман Хейса и Лейтон. И она же в прошлом году разнесла новость о том, что Фостер и Келли ждут ребенка. Так что я совершенно оправданно настораживаюсь, стоит ей обозначить свое присутствие.

Мы с Пенелопой не афишировали отношения. Пришлось пожертвовать кучей времени, которое с удовольствием проводили бы с Хейзел у всех на виду. Если мы и выбирались куда-то, то исключительно всей бандой. По правде говоря, шпионские игры мне уже поперек горла стоят, но мы шли на это ради Рипли. Не хотелось подставлять его: каково менеджеру, если все вокруг судачат, будто один из его игроков крутит роман с дочерью? Вот только сезон окончен, Уитакер во мне не заинтересован, так что теперь совершенно наплевать.

— Деккер, — окликает Джордан.

— Началось, — бормочу я себе под нос.

— В нынешнем сезоне вокруг ситуации с вашим контрактом в «Кольтс» ходило немало слухов. Не думаете, что виной всему смазанный старт?

Я подаюсь вперед к микрофону.

— Не берусь гадать, что там на уме у руководства. А жаль, иначе я, глядишь, попытался бы им угодить.

Среди журналистов раздается пара смешков, и Джордан садится на место. Слава богу.

Мы отбиваемся еще от нескольких вопросов о конкретных игровых моментах и о том, не они ли предрешили проигрыш. Истону пеняют на ошибку в пятом иннинге, когда неловко обработал мяч.

— Да вы издеваетесь! За такой финт мне «Золотую Перчатку» дать должны! — Истон качает головой и глубже откидывается на спинку стула.

Поднимается другой репортер.

— Хейс, ходят слухи, что в этом году вы номинированы на «Золотую Перчатку». Для вас она станет первой. Каковы ощущения?

Хейс придвигается к микрофону.

— Было бы здорово. У меня есть полноценная жизнь за пределами бейсбольного поля, которой очень дорожу, но получить признание, разумеется, приятно. Даже на столь позднем этапе карьеры.

По залу прокатывается легкий смешок.

Джордан снова поднимает руку, и у меня вырывается глухой стон, едва она произносит:

— Следующий вопрос к Деккеру.

— Кто бы сомневался, — отзываюсь я.

Присутствующие дружно усмехаются: все прекрасно знают ее привычку выбирать кого-то мишенью для допроса с пристрастием.

— Считаете ли вы, что контракт не продлевают из-за вашего романа с дочерью главного менеджера? — она застывает с самодовольным видом, предвкушая ответ.

В зале повисает мертвая тишина.

Я кошусь на Рипли, однако его лицо не выражает абсолютно ничего.

Ну, поехали. Признай я сейчас отношения – и можно навсегда распрощаться с мыслями о Чикаго. Но открестись от них – значит полностью обесценить все то, что значат в моей жизни Пенелопа и Хейзел. Я ни за что и ни ради чего ими не поступлюсь, уж точно не ради новой команды. Скорее завяжу со спортом, чем позволю работе ударить по ним или заставить сомневаться в собственной значимости.

Я придвигаю микрофон поближе.

— Что ж, копать вы определенно умеете.

Хейс рядом едва заметно шевелится. Движение совсем крошечное – уловить его под силу лишь тому, кто знает Хейса как облупленного.

— Поскольку ситуация с контрактом никак не связана с моими результатами в нынешнем сезоне – и любой, кто следил за играми, спорить не станет, – данный вопрос касается исключительно меня и клуба. На этом и остановимся, — я выдерживаю паузу. — Что же до Пенелопы...

Кажется, в этот миг репортеры разом вытягиваются в струнку на своих стульях, поднося диктофоны поближе.

— Да, мы вместе.

Вспышки камер тут же начинают слепить глаза, а затворы неистово щелкают. Я же продолжаю: почему бы, собственно, и нет?

— Не стану вдаваться в подробности, когда и как все началось, поскольку дело касается исключительно нас двоих. Но вот что скажу, — я смотрю в упор на репортершу, — намеки на то, будто роман с дочерью главного менеджера как-то влияет на продление контракта, выдают лишь ваше стремление видеть во всем только худшее. Пенелопа Рипли – профессионал до мозга костей, и работать с ней бок о бок огромная честь. Она ни разу, ни единого разу не воспользовалась родством с отцом или положением в клубе ради чего-то, кроме безупречного выполнения своих обязанностей. И мысль о том, будто в ситуации с контрактом виновата Пенелопа, не просто в корне неверна, она оскорбительна.

Журналистка открывает рот, собираясь возразить, однако я еще не закончил.

— И к слову: если кто-то в руководстве клуба принимал решение по моему контракту, оглядываясь на личную жизнь, а не на результаты на поле в нынешнем сезоне, то подобный шаг говорит куда больше о них самих, нежели обо мне или Пенелопе.

В зале воцаряется гробовая тишина.

Фостер хлопает меня по спине, и, повернув голову, я замечаю на его лице довольную ухмылку.

В следующую секунду все поднимают невообразимый гул.

— У вас все серьезно? — выкрикивает кто-то.

— Да, — отрезаю я, не вдаваясь в подробности.

— Вы ведете переговоры по контракту с другими клубами?

— С подобными вопросами обращайтесь к моему агенту.

Вектор вопросов смещается. Кто-то расспрашивает Фостера о сезоне, кто-то донимает Хейса вопросами про оборону в следующем году. Репортерская суета возвращается в привычное русло.

Когда пресс-конференция завершается, я поднимаюсь с места, обмениваюсь дежурными рукопожатиями, привычно кивая нацеленным объективам, и тут мне на плечо ложится ладонь Рипли.

Он не хватает меня, не пытается удержать. Просто держит руку на плече – точно так же, как делал всегда, с тех самых пор, когда я мальчишкой торчал посреди поля и понятия не имел, куда деваться от растерянности.

Я оборачиваюсь.

— Ко мне в кабинет, — бросает он. — Остальные подождут.

— Да, сэр.

Я шагаю за ним следом. Зайдя внутрь, менеджер опускается в кресло за столом, а я устраиваюсь напротив, как и сотни раз прежде.

Он смотрит на меня.

Я смотрю на него.

И мне совершенно не страшно.

— Как давно? — он откидывается на спинку кресла.

— С того ужина, — я выдерживаю паузу. — Хотя назревало все гораздо дольше.

Выражение его лица на миг меняется.

— Знаю, — отзывается он.

— Следовало прийти к вам самому. До пресс-конференции. До того, как все завертелось. Я поступил неправильно и прошу за это прощения.