Читать книгу 📗 Остров порока и теней (СИ) - Лейк Кери

Сидя за столом со связанными за спиной руками, моя мать смотрит на меня заплывшим глазом, пока кровь стекает с её губы.

Паника грохочет в крови, когда я бросаюсь к ней. Кто-то хватает меня за руку.

Я вслепую выбрасываю кулак, попадая в челюсть незнакомца, стоящего позади меня. Кровь брызжет у него из носа, когда я врезаю ему второй удар.

Моя мать кричит.

Другие руки хватают меня, заламывая запястья за спину.

Я извиваюсь, пытаясь вырваться, и бью ногой одного из мужчин, которые связывают меня, сумев освободить одну руку. Но третий хватает её прежде, чем я успеваю снова ударить.

Когда обе мои руки оказываются связаны, мужчина, которому я, вероятно, сломал нос, врезает кулаком мне в живот, выбивая воздух из лёгких.

Следующий удар обрушивается мне в щёку, взрывая свет за глазами, и мне кажется, будто челюсть сорвало с места.

За вторым ударом следует третий — по той же траектории, посылая болезненное давление в носовые пазухи.

Рыдания матери становятся всё тише за звоном в ушах, а головокружение лишает меня равновесия.

После четвёртого удара перед глазами уже плавают точки, и именно тогда мужчины валят меня на пол. Холодная плитка ударяет в щёку, а колено с силой вдавливается мне в затылок, удерживая на месте.

В поле зрения появляются ботинки.

Я поднимаю взгляд и вижу, как один из мужчин в чёрной майке направляется к моей матери.

Теперь меня удерживает только самый крупный из троих, но с руками, выкрученными за спину, и невозможностью пошевелить шеей, не сломав её под его коленом, бороться бесполезно.

— Отпусти его, пожалуйста. Это мой сын. Он не имеет к этому никакого отношения. S’il te plaît⁷⁶.

— Где он? Где Расс?

Мужчина, задающий вопрос — один из тех двоих, что держали мои руки минуту назад.

Высокий, мускулистый, с испанским акцентом, он выглядит как преступник в чёрном, а его кожа покрыта множеством татуировок. Опасный преступник.

— Я уже говорила тебе, я не знаю. Я не знаю! — мать смотрит вниз на меня, потом снова на него. — Я бы сказала тебе, если бы знала.

Не колеблясь ни секунды, он врезает кулаком ей в лицо, отбрасывая голову в сторону.

— Нет! Нет!

Со связанными за спиной руками я извиваюсь под весом ублюдка, удерживающего меня.

— Оставь её, мать твою, в покое!

Сильный удар по рёбрам заставляет меня скрючиться, дыша коротко и поверхностно.

— Cállate, gavacho.⁷⁷

— Я не стану спрашивать тебя снова, puta. Скажи, где он, или я отрежу твоему сыну яйца и скормлю их тебе.

Слёзы размывают её лицо, и на одно короткое мгновение я даже рад, что не вижу боли и ужаса в её глазах.

— Я не слышала о нём уже три месяца. Он ушёл, не сказав ни слова.

Тяжело выдохнув, мужчина присаживается перед моей матерью, и когда он касается лезвием её колена, она вздрагивает.

— Она, мать твою, правда не знает! Они не разговаривали годами!

Мои крики, кажется, привлекают его внимание, и он поворачивается ко мне.

— Возможно, ты прав. Возможно, я говорю не с тем человеком.

Кивком он подаёт знак третьему, который всё это время стоял в стороне. Тот выходит из моего бокового зрения, подходит к матери, резко запрокидывает ей голову назад и выбивает стул из-под неё.

Со светлыми волосами и болезненно-бледной кожей он совсем не похож на остальных. Лёгкая деформация спины намекает на какое-то уродство.

Возможно, свеженький новобранец их маленькой банды, пытающийся заслужить своё место каким-нибудь извращённым посвящением.

Напрягшись всем телом, я выкручиваю руку, пытаясь освободиться от пут, но мужчина, сидящий сверху, смещает вес ровно настолько, что кажется, будто мои рёбра сейчас проломятся.

— Где твой отец, cabrón? — спрашивает тип в майке, постукивая лезвием по ладони.

Позади него бледный парень всё же валит мою мать на пол, лицом вниз, повторяя моё собственное положение. Он поворачивает её голову так, чтобы она смотрела прямо на меня.

Когда он расстёгивает ремень, внутри всё леденеет. Ярость взрывается у меня в груди. Я начинаю отчаянно дёргаться, извиваться, вырываться. Холодная сталь прижимается к виску — главарь удерживает нож.

— Когда-нибудь пытался протолкнуть лезвие через мужской череп? — спрашивает он сквозь крики моей матери.

— Нелегко, с этой костью. Нужно вонзать с силой. И иногда лезвие застревает. Толстолобые ублюдки.

Следующий за этим смешок действует мне на нервы, раздражающе отвлекая от происходящего позади, где другой ублюдок пытается срезать с моей матери штаны.

— Три месяца назад мой отец ушёл с какой-то шлюхой. Не сказал, куда. Вообще ничего не сказал. Я ездил к нему домой — всё осталось на месте. Будто он просто исчез, бросив всё.

— Я тебе не верю.

Позади него тот ублюдок врывается в мою мать, и от её первого крика я зажмуриваюсь.

— Нет, пожалуйста! Не надо! Пожалуйста, не делай этого!

Она рыдает под звуки шлепков тел и тяжёлого хрюкающего дыхания этого выродка, который вбивается в неё, как грёбаная свинья.

Ярость скручивается во мне. Чёрная. Ядовитая. Поднимающаяся из самого нутра.

Я нащупываю яйца жирного ублюдка, прижимающего меня коленом к полу, и сжимаю так сильно, что удивительно, как у меня не ломаются ногти. Мужчина сверху орёт проклятие и резко дёргается. Давление ослабевает ровно настолько, чтобы я рванулся к матери.

Её взгляд уже пуст.

А тот парень продолжает вколачиваться в неё.

И тут резкая, пронзающая боль взрывается в левом боку.

Я тянусь к ней.

Новая волна мучительной боли заставляет руку отдёрнуться к белому раскалённому огу, расходящемуся по рёбрам, словно ледяные кристаллы.

Я падаю на пол, зажимая рану ладонью.

Когда отнимаю руку, вижу на ней тёмно-красную кровь. Преодолевая агонию, я ползу к матери, волоча себя по плитке. Всё тело леденеет. Слишком, мать твою, холодно. Кашель приносит новый всплеск боли туда, что уже начинает неметь. Я снова тянусь к ней.

Темнота.

ГЛАВА 32

Селеста

Белая рубашка Тьерри, усыпанная пятнами крови, свободно висит на мне, пока я сижу, прижавшись спиной к ветке дерева, и растираю следы от ремня на запястьях.

Жжение слёз щиплет глаза, а холодный, онемевший шок растекается внутри, пока он рассказывает мне, что те мужчины сделали с ним и его матерью.

— Мы сменили фамилию на Бержерон и переехали сюда, в болота, — продолжает он. — Девять месяцев спустя родилась моя сестра, Фрэнни.

— Тот мужчина, который… это его ребёнок?

— Да. Моя мать была убеждённой католичкой — она не верила в прерывание беременности.

— А твоя сестра… она жива?

— Да. Несколько лет назад мне пришлось поместить её в учреждение.

— Ты поместил её? Я имею в виду… Расс всегда считал, что твоя мать… Ну, ты говорил раньше, что она была зависимой. Что она покончила с собой.

Нахмурившись, он кивает.

— После нападения моя мать годами погружалась в депрессию. Однажды днём Фрэнни вернулась домой после игры и нашла мать, висящую на верёвке.

— Мне жаль. Для твоей сестры это, должно быть, было ужасно.

— Видимо, это её сломало. С тех пор с ней всё не так. Она не разговаривает. Ничего не делает, кроме как целыми днями смотрит в окно за решёткой.

Слова застревают у меня в горле, а сердце сжимается от боли за всё, через что ему пришлось пройти. Из-за меня.

Мне хочется сказать, что мне жаль, но какой в этом, к чёрту, смысл? «Прости» не вернёт разрушенную жизнь.

Три разрушенные жизни, если быть точной.

Если бы Расс не сбежал со мной, Тьерри, возможно, пошёл бы за своей мечтой. Его мать была бы спасена. Фрэнни, конечно, не существовало бы, но разве жизнь за окном с решёткой — это вообще жизнь?

— Я даже не знаю, что сказать. Такое чувство, будто… всё могло бы быть иначе, если бы он…

— Остался?