Читать книгу 📗 Вороны - Квант Дарья

Что ж, молниеносно проскочила одна мысль, по крайне мере мои друзья знают, под какую песню я хотел, чтобы меня проводили.

Это была не «Show must go on», которая, бесспорно являлась классикой, – это была песня «Город, которого нет». Дима никогда не обращал внимания на то, что она очень и очень старомодна, потому что ее смысл перечеркивал отсутствие всяких современных битов и словечек. Он хотел, чтобы на похоронах все вдруг поняли, что этот шаг, который длиннее жизни, наконец сделан им, и что он, возможно, теперь нашел этот приют, который так нужен страннику, приют, где его «наверняка помнят и ждут». При жизни, думая о смерти, все мечтают о небесах обетованных. Дима тоже мечтал.

Тем временем, они с Соней обработали коленку, синяки и прочие ссадины.

– Увидишь Сашу – передай ему, что он козел. Он знает, за что, – это были последние слова Сони перед тем, как она проводила Диму до лестничной клетки.

Дима кивнул. Спустя мгновение он понял, что, наверное, нужно что-то ответить и сказал:

– Да, конечно.

Дима не хотел домой. Куда угодно, только не домой, где он рухнет в кровать и будет пялиться в одну точку на стене. Сам себе он напоминал мертвеца с амбициозными потугами снова сделаться живым. Он хотел жить и ощущать себя как раньше: уверенным в себе парнем, не лезущим за словом в карман даже при разговоре с родителями; он хотел снова нащупать в себе то маленькое зерно здорового нарциссизма, которое заставляло его радоваться своему виду при взгляде на какую-либо отражающую поверхность. Теперь он просто забил на свою внешность и прикладывал неимоверные усилия, чтобы хотя бы помыться. Дима не знал, сколько он не мылся. Должно быть, дня два-три. Он носил одну и ту же одежду и ему было все равно, что скажут об этом окружающие. Одновременно с этим ему парадоксально казалось, что все попадающиеся ему на пути люди пристально смотрели на него словно с укором. Откуда взялось это стойкое ощущение – непонятно.

Дима гулял по центру ночного города два с половиной часа, совсем забыв про оставленный у дома Сони мотоцикл. Диму окружала Москва, даже в такое время суток остающаяся бурлящей, кипящей, будто для людей жизненнонеобходимо тусоваться в клубах до утра или выходить покурить целой компанией без верхней одежды. Июльские вечера в этом году отчего-то были на редкость холодными.

Дима тоже был в одной футболке, но сигареты у него закончились. Он понял это, когда ощупал все свои карманы.

Его не покидал вывод, что занятые только собой люди изо дня в день проходят мимо друг друга и даже не догадываются о том, какие мысли крутятся в голове у случайно встретившегося прохожего. Каждый человек за свою жизнь хоть раз да столкнется в толпе взглядами с тем, кого спустя час или два найдут мертвым. От него останется только равнодушный медицинский отчет с таким же равнодушным «повесился» или «передоз» или еще что. От него останутся только эти печатные буквы. Обидно и иронично одновременно. И, возможно, все потому, что этому потенциальному самоубийце не хватило самой мало-мальской участливости в чужих, но все же не бездушных по природе своей глазах.

Диме стало ещё хуже. Он пришёл домой, покормил своего кота Ириса и завалился в постель, игнорируя разрывающийся от звонков и смс мобильный. Может, это были родители, которые хотели поинтересоваться, почему сегодня он не пришёл на семейный ужин. Это могла быть и Алиса, которая обязательно возмущалась бы, что Дима продинамил ее со сроками, хотя обещал, что смонтирует видео в день съемки. Возможно, это Саша, который был не прочь выпить со своим другом.

Дима не хотел слышать ничей голос. Его собственного голоса, которым он кричал в себя, было достаточно. Он пресытился этой деструктивной эмоцией, был наполнен до краев, словно на грани передоза. Он хотел выплеснуть эти чувства, но не знал как.

Чем дольше он лежал, зарытый в одеяло, тем сильнее разгоралась в нем подступающая истерика.

Самое горькое было то, что он даже не знал, из-за чего плакал. Он только чувствовал, как слёзы катятся по вискам, щекам, губам, и лицо вмиг становится соленым, чешется и как жжет недавно разбитый рот. Дима утирал лицо о подушку, не в силах отцепить руки от беззащитной болящей груди. У него действительно что-то болело, и от незнания становилось ещё хуже.

К нему вдруг пришло не менее болезненное озарение – он умрет. Он точно умрет. Умрет очень скоро и внезапно. Он боялся, что, скорее всего, он попадёт под машину или его застрелит вор, который решит ограбить их кофейню. Вариантов было масса, и каждый он перебирал в мыслях, мазохистски уделял каждому из них внимание и не мог перестать думать об этом. Это как розовый слон, о котором говорят не думать, и ты сразу же о нем думаешь. Уловка разума.

У Димы разум был воспалён, он лежал и мечтал умереть и вместе с тем боялся умереть внезапно, как ему чудилось. Его бросало из крайности в крайность.

Ведь раньше все же было нормально: он традиционно переругивался с родителями, встречался с девушкой, общался с друзьями, гулял до полуночи, получал удовольствие, снимая разные видео, разъезжал на мотоцикле по городу и спокойно ходил на работу. Куда все это делось – одному Богу известно.

Дима не мог найти причины, чтобы встать с кровати, также как он не находил смысл всем вещам, окружавшим его. Навязчивые мысли усилились: они как гаркающие во́роны, своим скрипучим голосом долбящиеся о череп, и эти во́роны были везде, о чем бы он ни подумал, куда бы ни посмотрел. Они вторили подавленному естеству, являлись озвучкой творившегося внутри хаоса, были эквивалентом всего самого страшного, что могло произойти с человеком, когда он один.

Мечась по кровати, Дима уголком разума осознал, что с миром снова сделалось что-то не то. Или с ним самим?.. И дело не в расплывчатом взгляде из-за обилия слез. Дело в той самой фоновой заслонке в мозгу, которая меняла восприятие мира настолько, что Диме казалось, что он отчужден от него и что реальность воспринималась не так как раньше, а словно со стороны.

Дима ударился головой в спинку кровати.

Не полегчало.

Он ударился еще раз, а потом еще и еще.

Дима взвыл. Должно же помочь хоть что-то, должен же быть выход из этого состояния. Он сжимал подушку в кулаках и прятал в ней красное от натуги слез лицо. Во́роны в голове не утихали. Это был самый пик, и самое страшное заключалось в том, что Дима понятия не имел, что будет дальше. Он чувствовал, как душа, это маленькое светлое создание, данное каждому при рождении, воет и скребется, как она, по своей сути ранимая, словно терпит наносимые ей неизвестно кем или чем порезы. Порезы были тоненькие, но болящие так сильно, как не болит ни одна большая рана. Дима задохнулся этой болью и думал, что никогда уже не сделает спасительный вдох.

Он успокоился только через некоторое время и наконец провалился в сон. Пару раз Дима просыпался, за окном уже вовсю разгорался полдень, но бодрствование не могло просочиться в его вены как бывало раньше в погожие деньки, поэтому Дима проспал до трех часов дня и даже после этого ощутил себя разбитым. Говорят, сон лечит. Ничего подобного. Когда ты просыпаешься с мыслью о том, что не знаешь, что делать со своей жизнью, сон тут мало чем поможет.

Ирис забрался на кровать и потыкался мокрым носом в димину щеку. Если бы Ирис не попросил таким образом есть, Дима бы вряд ли поднялся, вряд ли сделал бы себе чашку кофе, вряд ли бы проверил все пропущенные звонки на телефоне.

Звонков от Алисы не было, хотя когда-то она буквально доставала его звонками, находя сто причин поговорить или что-то попросить.

В основном звонки были от матери и несколько смс от Саши – он срочно просил димину «Хонду», чтобы покрасоваться перед одной девушкой на первом свидании.

«Без проблем», – написал Дима в ответ. Ему, если честно, было по барабану.

Матери он позвонил немного позже, когда оклемался от отголосков вчерашней истерии.

– Дим, дорогой, ты не забыл, какой сегодня день?

– Какой?

– У папы юбилей. Сегодня будет ужин, придёт несколько важных гостей. Ты должен присутствовать.