Читать книгу 📗 Семейное положение: папа-дикарь (СИ) - Лесневская Вероника

— Ориентиры какие — нибудь назови, чтобы я примерно понимала, в каком районе вас искать.

Тяжело вздохнув, я выхожу из машины. Ноги увязают в сугробе, тяжелая норковая шуба тянет к земле, стесняет движения, подметая длинным подолом снежную массу. В таком виде я и пары шагов сделать не могу.

— Снег… Много снега, теть Ань, — пыхчу, с трудом пробираясь к багажнику. — Деревья…

— Дай — ка догадаюсь… — смеется она. — Тоже много?

— О — очень, — хихикаю глуповато, зацепившись волосами за ветку.

Прижав телефон плечом к уху, я достаю из чемодана папин рабочий пуховик, в котором он раньше ездил на практику со студентами. Наспех переодеваюсь и мысленно благодарю маму за то, что заставила меня взять его с собой, несмотря на сопротивление.

Теперь гораздо легче бродить по тайге. Тепло и комфортно.

Попросив сына ждать меня в машине, я осторожно исследую ближайшую территорию.

— Кажется, впереди озеро, — с прищуром всматриваюсь вдаль, где что — то поблескивает под светом луны.

— Озеро — это хорошо. Значит, поблизости сторожка лесника. Поезжайте вдоль берега на север, как раз упретесь в нее. Ни с чем не перепутаете, она там единственная. Ключ над дверью.

— Ага, поняла, — отвечаю на автомате, забыв про свой топографический кретинизм. — Север — это где?

— Слушай, оставайтесь лучше на месте, — сокрушенно прикрикивает на меня Анна Борисовна. — Я попрошу Дикарева за вами приехать. Он тайгу знает как свои пять пальцев — найдет вас по нюху, словно ищейка.

— Может, не надо? — испуганно лепечу.

— Надо, Лиза, надо! Я сразу предлагала, чтобы он вас встретил в аэропорту и привез на базу. Не понимаю, почему ты артачилась? Мужик хороший, добрый, тем более тебе с ним работать. Это он ветеринара искал в питомник.

Я закусываю губу, проглатывая нервный вздох.

Именно поэтому! Мне кажется, у меня на лбу написано, что я не ветврач! Руки трясутся при мысли о том, что вместо рожениц придется лечить собак, а фиктивная «корочка» жжет карман.

Встречи с Дикаревым я боюсь, как огня. Он раскусит мою ложь в два счета — и отправит меня бандеролью в Москву, а мне туда до Нового года никак нельзя! Золотарев в агонии. По его подсчетам, я ещё вчера должна была ползать на коленях, вытирая собой полы в его кабинете похлеще той умелой практикантки, и проситься назад в семью. Но я молча исчезла, оставив мужа ни с чем.

Я в ловушке. И дома прибьют, и тут по головке не погладят.

— Мы доберемся, теть Ань, не надо Дик — карева, — икаю я то ли от холода, то ли от страха.

В этот момент на всю тайгу раздается выстрел, переполошив местное зверье. Вскрикнув, я инстинктивно залетаю в машину, вжимаюсь в кресло и блокирую двери. На всякий случай глушу двигатель, чтобы нас не заметили.

Где — то на горизонте мигает свет фар, отдаляется и рассеивается, пока совсем не теряется среди деревьев.

Слава богу, не к нам…

— Мам, что случилось? Там стреляют? — вытягивает шею Никитка, а я хлопаю его по макушке, чтобы спрятался.

— Дикарев так Дикарев, — выдыхаю в трубку, постукивая зубами от стресса. — Только пусть он поторопится.

— Вот и хорошо. Жди, пока я до него дозвонюсь, это не быстро, — предупреждает Анна Борисовна. — Не нервничай, никто вас на его территории не обидит, — и отключается.

В воцарившейся тишине я отчетливо слышу волчий вой.

Все в лучших традициях низкобюджетного фильма ужасов с бестолковыми героями, что ищут приключения на свои задницы. Однако на месте типичной блондинки, которая по глупости погибает первой, оказываюсь я сама.

Черт! Надо было хотя бы сына оставить дома, как предлагала мама.

— Кто там скребется? — неожиданно спрашивает Никитка, прильнув к двери.

Я тоже это слышу. Зловещий скрежет когтей об металл…

— А — а — а — а! — кричу, что есть мочи, когда в стекло тычется огромная белая морда с горящими голубыми глазами. Пасть открывается, по длинному языку стекает слюна.

Я завожу двигатель, пытаюсь тронутся с места, но получается только головой… Колеса миникара увязают в снегу, буксуют, и он в итоге глохнет. Чудище, обежав машину, становится на задние лапы со стороны Никиты, а передними — скользит по корпусу, царапая краску.

— Отодвинься от окна! — командую я в панике, но материнский авторитет канул в небытие в дикой тайге.

Сын, наоборот, прижимается лбом к стеклу, намереваясь довести меня до сердечного приступа. Постукивает пальцем, а в ответ ему доносится нетерпеливый скулеж, как будто домашняя собачка просит хозяина выйти и поиграть с ней.

— Мам, ты чо? Это же белый хаски. Смотри, какой красивый.

Я ныряю вглубь салона, протягиваю руки к сыну, чтобы перехватить его и защитить, но он не поддается. Смело укладывает ладошку на стекло, которое старательно лижет чудище, растапливая изморозь горячим, мокрым языком.

— Давай откроем и впустим его, — жалостливо умоляет Никитка. — На улице холодно!

— Исключено! — рявкаю в панике. — С такой шерстью он не замерзнет.

— На нем ошейник! И наверняка где — то есть хозяин. Может, он поможет нам найти дорогу?

Сын устремляет на меня просящий взгляд, и, могу поспорить, пес смотрит так же осознанно и внимательно, ожидая моего ответа и аккуратно скребясь лапой в окно. Мне приходится сдаться, потому что помощь нам не помешает. Главное, чтобы владелец этого белоснежного громилы оказался адекватным.

— Сиди в машине, я сама выйду!

Стоит мне разблокировать центральный замок, как мой несносный мальчишка упрямо распахивает дверцу и вываливается из салона прямо в пасть таежному Куджо. У меня сердце останавливается.

— Никита!

Я выскакиваю из машины, бегу к ним по сугробам, за несколько секунд прокрутив в голове самые страшные картинки. Но реальность оказывается добрее и безопаснее, чем моя воспаленная материнством фантазия.

Сын сидит в снегу, обнимая огромного пса за шею, и заливисто смеется, пока тот, поскуливая от счастья, вылизывает его красные от мороза щеки.

— Фу! Место! Сидеть! — машинально выпаливаю все известные мне команды.

Хаски становится в стойку, наклонив голову набок и на секунду пронзает меня своими сказочными голубыми глазами, в которых будто бы мелькают проблески интеллекта. Подумав, он мечется назад, откуда прибежал, тут же возвращается, кружится на месте и в итоге приземляет свой пушистый зад прямо на островок льда. Виляет хвостом, подметая снежинки, и преданно ждет моего одобрения.

Значит, всё — таки дрессированный.

— Никита, вернись в машину, — тихо цежу, подходя к ребёнку и заслоняя его собой.

— Ну, ма — а — а — ам! — недовольно хнычет. — Он теперь мой друг.

— С такими друзьями мне вагон успокоительного нужен вместо праздничного грузовика с колой. Так и напишу Деду Морозу.

— Мама, ты такая смешная, его же не существует!

— В такие моменты я в кого угодно готова поверить, — вздыхаю, попятившись назад и толкая ребёнка к миникару.

Хаски неожиданно гавкает на меня, вынуждая вскрикнуть, хватает зубами за рукав и настойчиво тащит за собой. Растерявшись, я послушно плетусь следом, пока мы не оказываемся на небольшой полянке.

Я никогда не считала себя сентиментальной, но от представшей картины душа рвется на части.

Под деревом, застряв в небольшом капкане, отчаянно бьется за жизнь плюшевый, как игрушка, соболь. Беспомощный, уязвимый, обреченный. Он пищит от боли, пытается выдернуть лапу из захвата, кусает сам себя, и рычит от безысходности.

— Гав! — требовательно повторяет пес.

— И как я, по — твоему, его освобожу? Раскомандовался! — прикрикиваю на него в состоянии аффекта, а он прижимает уши и внимательно слушает меня. — Мы сами не справимся. Приведи хозяина. Видишь, мы в беде!

Пес пристально смотрит на меня, как будто внимает каждому моему слову, потом дважды лает — и убегает, высекая снег из — под мощных лап. Надеюсь, он помчался за подмогой.

— Тш — ш-ш, — ласково успокаиваю соболя, как младенца, но он испуганно огрызается и пытается меня цапнуть за руку. — Тьфу ты! Да я тебя больше боюсь, чем ты меня! Спокойно, сейчас как — нибудь тебя вызволим, — убеждаю то ли его, то ли саму себя.