Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

Тем не менее некоторые парижские коммерсанты весьма преуспевали, быстро достигая богатства и почета. Семейству бакалейщиков Поше удалось добиться этого на протяжении жизни всего двух поколений. Поше начали с небольшой лавки на улице Монмартрского рва (ныне улица Абукир); в 1765 г. они уже основали солидное семейное предприятие с капиталом в 300 тыс. ливров; а в 1779 г. один из Поше стал эшевеном (городским советником) и сумел выдать свою дочь замуж за офицера-дворянина, которому покровительствовал сам министр Морепа.

Еще более ошеломляющую карьеру проделал уже упоминавшийся издатель Панкук. Его восхождение кажется особенно стремительным на фоне разорения его конкурентов: на создание «империи Панкука» ушло всего десять лет. В 1762 г. он прибыл в Париж, не имея, по его словам, ни средств, ни друзей (последнее не вполне соответствовало действительности, связи у него были очень влиятельные), и к тому же обремененный долгом в 500 луидоров. Но уже в 1766 г., при заключении брачного контракта, издатель оценивал свою собственность в 500 тыс. ливров, причем почти вся эта сумма была вложена им в дело. Приобретение книжного магазина в столице обошлось ему в 100 тыс. ливров. Столько же стоил особняк на улице Пуатевен, в котором он обосновался сам и разместил свое издательство. Еще большую сумму он выложил за выкуп издательских привилегий у своих собратьев по ремеслу. Продукция Панкука не всегда отличалась высоким полиграфическим качеством, зато он отлично умел торговать и не упускал малейшей возможности для извлечения прибыли. Можно смело утверждать, что Панкук был первым настоящим магнатом французского книгоиздания.

Не всем из 3–4 тысяч парижских коммерсантов сопутствовала такая удача. Многие с трудом сводили концы с концами и о собственной лавке лишь мечтали, ведь торговые помещения приходилось арендовать. Те же, кому не хватало средств на аренду магазина или на оплату постоянного места на рынке, раскладывали свои нехитрые товары прямо на улице. Печатной продукцией часто торговали вразнос: на набережных и на мосту Сен-Мишель постоянно крутились мальчишки, предлагавшие прохожим то потрепанные книги, то свеженапечатанные брошюры и памфлеты. То тут, то там можно было наткнуться на лоточника, сбывавшего прохожим разную мелочь. Каждый, кто вливался в пеструю компанию передвижных продавцов и ремесленников, должен был заручиться согласием городских властей, разумеется, не бесплатным, поэтому юному подмастерью-переплетчику, который хотел поставить свой лоток возле моста Мари, надо было получать разрешение прево парижских торговцев и городского архитектора.

Сооружение стационарных ларьков на парижских улицах было формально запрещено: все уличные прилавки на ночь требовалось разбирать. Однако ночной дозор, призванный следить за исполнением этого предписания, нередко закрывал глаза на нарушения, ибо в часы, свободные от уличных обходов, стражники и сами охотно приторговывали. Время от времени городские власти допускали некоторые послабления, потом внезапно начинали «закручивать гайки». Так, ордонанс от 28 августа 1776 г. в одной из своих статей разрешал небогатым торговцам выставлять товар прямо на улицах в относительно малолюдных местах. И хотя для этого требовалось получить согласие генерального лейтенанта парижской полиции, количество складных прилавков на парижских перекрестках резко возросло. Несколько лет спустя городскую стражу передали под начало эльзасского офицера, мало знакомого с реалиями столичной жизни, он повел борьбу со всеми, кто «торгует под открытым небом, выставляя товары на столах, лотках или в корзинах». Наступление на лоточников периодически возобновлялось, и к середине 1780-х гг. мелочная торговля с парижских улиц почти исчезла. Конечно, владельцы процветающих магазинов лишь радовались устранению «незаконных» конкурентов, однако можно не сомневаться, что усердие властей имело своим следствием существенное ухудшение социального климата в Париже накануне революции.

Ужесточение режима затронуло и «законных» торговцев и ремесленников. Равным событием в этой сфере стала попытка ликвидации корпораций в феврале 1776 г. Решение это не было неожиданным: гильдии давно уже переживали серьезный кризис, вызванный ростом внешней конкуренции и углублением внутрикорпоративных противоречий. Жюранды все меньше выражали реальные интересы профессиональных сообществ, превращаясь в инструмент полицейского контроля над ними. Инспекционные рейды синдиков по мастерским и магазинам все чаще наталкивались на сопротивление торговцев, мастеров и подмастерьев, поскольку те усматривали в подобном контроле помеху на пути коммерческой и технической модернизации своего ремесла. Когда в феврале 1776 г. Тюрго, будучи генеральным контролером финансов, добился подписания эдикта, упразднявшего торгово-ремесленные корпорации, многие восприняли это с оптимизмом. Искренне приветствовал такой поворот событий стекольщик Менетра: он не забыл, как синдики жюранды штрафовали его за уклонение от регистрации наемного работника или как они запрещали ему покупать стекло, произведенное в Эльзасе. Тюрго — достойный представитель своего просвещенного времени — в преамбуле к эдикту настойчиво апеллировал к общественному мнению, заявляя, что свобода труда вытекает из требований нравственности и естественного права. Это всколыхнуло энтузиазм парижской бедноты: подмастерья булочников, кровельщиков, красильщиков и банщиков, по-своему истолковав слово «свобода», решили, что теперь они наконец-то смогут по собственному желанию менять хозяев-нанимателей. Тем не менее одним из главных мотивов реформы было стремление правительства снизить расходы на оплату их труда.

Парижский парламент возражал против февральского эдикта, хотя и не отрицал наличие серьезных изъянов в деятельности столичных гильдий. Их численность признавалась чрезмерной — ее необходимо было сократить, объединив ремесла, близкие по роду деятельности, в единые корпорации и высвободив из-под опеки жюранд вспомогательные профессии. Парламент соглашался также с необходимостью открыть доступ к высшей ступени профессиональной квалификации (мастерскому патенту) для женщин-ремесленниц, в первую очередь для вышивальщиц, модисток и парикмахерш. Речь еще не шла о признании подлинного равенства прав. Просто парламентским магистратам казалось, что прочное положение в ремесле послужит защитой добродетели женщин, которых нужда заставляет зарабатывать на жизнь собственным трудом и «без конца подталкивает к беспорядочной и непристойной жизни».

Подозрение вызывала и деятельность профессиональных «братств» (confréries) — организаций взаимопомощи, объединявших представителей каждого ремесла на религиозной почве под покровительством того или иного святого патрона. Еще в 1760 г. Парижский парламент принял решение о проверке уставов этих братств, рассчитывая избавиться от якобы проникших туда молинистов и членов тайных обществ. Исключительно религиозный и благотворительный характер таких «братств», например, «братства» полотеров, вверивших себя покровительству св. Франциска Сальского, или «братства» плотников, собиравшихся в церкви Сен-Никола-де-Шан, мало у кого вызывал сомнения, но в конце XVIII столетия «патриотически настроенные граждане» искренне считали все эти «братства» оплотами ханжества, а их членов — подозрительными людьми, плетущими тайные заговоры.

Несмотря на сопротивление парижской магистратуры, Тюрго добился упразднения жюранд и «братств»: эдикт был вынесен на так называемое «королевское заседание» парламента, состоявшееся в Версале 12 марта 1776 г., а по закону на заседаниях, проходивших в присутствии короля и под его председательством, магистраты регистрировали все документы автоматически, без права их отклонения. Однако 12 мая Тюрго был отправлен в отставку, а уже 23 августа жюранды были восстановлены, хотя прежняя система претерпела изменения: число гильдий было сокращено до пятидесяти; стоимость мастерского патента была снижена как минимум в два раза; суконщиков и галантерейщиков слили в единую корпорацию; трикотажники, скорняки и шляпники также были объединены. В результате этого слияния в числе главных шести парижских торговых гильдий появились две новые — корпорация производителей газовых тканей, позументщиков и ленточников заняла в ней пятое место, а виноторговцы — шестое. Правительство попыталось распространить корпоративные нормы и на независимых ремесленников Сент-Антуанского предместья: им облегчили доступ к патентам парижских гильдий, отсрочив выплату их полной стоимости на шесть лет. Тем не менее, хотя мастера, соглашавшиеся на этот компромисс, получали право торговать в столице, лишь треть ремесленников Сент-Антуанского предместья выразила готовность вступить в парижские гильдии. Вообще престиж мастерского патента на закате Старого порядка существенно потускнел: в Париже (и в других крупных городах, например, в Лионе) на звание мастера претендовали лишь те хозяева мастерских, которые нанимали большое число работников. Под давлением экономических реалий различия, основанные на юридическом статусе отдельных лиц, становились все менее существенными. Мерсье отмечал, что подмастерья стали вести себя очень вольно с хозяевами и клиентами, и связывал это с тем, что «мастерский патент стало слишком легко приобрести за деньги, отчего разница между мастером и подмастерьями стала почти незаметной».