Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

Это общество, позволявшее себе пренебрегать государственными границами и реагировать на различия в статусе и уровне дохода лишь нюансами знаков почтения, было практически уничтожено Французской революцией. Его осколки были затем раздавлены социальными катаклизмами и всепобеждающей властью денег. Но в истории Парижа XVIII века несколько десятилетий прошли под знаменем просветительской «литературной республики» и знаменовали собой апогей влияния людей культуры. Они не участвовали в политике напрямую, но своими смелыми суждениями по самым острым вопросам формировали новый механизм воздействия на власть — общественное мнение.

Ни двор, ни королевский совет не могли игнорировать влияние философов — людей, осознававших силу слова и виртуозно владевших им. Суждения философов часто оказывались весомее, чем королевские указы. В 1775 г. министр Королевского дома Ламуаньон де Мальзерб, до 1763 г. возглавлявший Королевскую палату книгопечатания и книготорговли, признавался: «Возник трибунал, независимый от всех властей и пользующийся их уважением, трибунал, почитающий все таланты и воздающий всем по заслугам; и в наш просвещенный век, в тот век, когда благодаря печатному станку всякий гражданин может говорить с целой нацией, люди, наделенные талантом просвещать и умеющие воздействовать на чувства, одним словом, литераторы, играют ту же роль в народе, рассеянном по разным городам и весям, какую играли ораторы Рима и Афин в народе, собравшемся в одном месте».

Огромную роль в культурной жизни Парижа эпохи Просвещения играли салоны. Эти приватные кружки посещали самые разные люди: ученые, художники, вельможи, дипломаты. Однако тон в них задавали зачастую люди пера — философы и писатели — те, кто, по словам Дидро, брался «изменить привычный образ мысли». Костяком таких кружков были, разумеется, парижане, однако двери столичных гостиных были открыты и для тех, кто большую часть времени жил в провинции, и для иностранцев. Салоны были тем местом, где сливки европейской культурной элиты встречались и общались на равных с представителями элиты социальной. Там оттачивалось искусство разговора, которое затем прорастало текстами: романами, повестями, театральными пьесами. Главными фигурами там были мужчины, но хозяйками салонов чаще становились женщины, наделенные особым талантом создавать вокруг себя атмосферу непринужденного, но насыщенного и заинтересованного общения.

Мода на подобные кружки со временем распространилась по всей Европе, но ее законодательницей была столица Франции, ведь именно там действовали наиболее знаменитые литературные салоны, первый из которых образовался еще в начале XVII в. вокруг маркизы Рамбуйе. В эпоху Регентства их число стало расти. В первой половине XVIII столетия особую известность приобрели парижские салоны маркизы де Ламбер и мадам де Тансен. А период расцвета салонной культуры и пик ее влияния на общественную жизнь совпал с апогеем Просвещения и пришелся на 50–70-е годы XVIII в.

Именно тогда в Париже появился один из самых знаменитых салонов, завсегдатаями которого стали писатели Мариво и Мармонтель, поэт и драматург Пирон, философ и литератор Морелле, философ и математик Д’Аламбер, поэт и философ Гельвеций, философ и писатель аббат Рейналь, английский литератор Уолпол, уже упоминавшийся журналист Гримм, художники Буше, Верне и Кентен де ла Тур, архитектор Суффло, скульптор Лемуан… Это ослепительное созвездие регулярно собиралось в гостиной Марии Терезы Жоффрен. Этой дочери парижского буржуа (урожденной Роде), вышедшей замуж за управляющего королевской стекольной мануфактурой, удалось придать своему салону такой блеск, что ее дом (№ 374 по улице Сент-Оноре) современники окрестили «королевством улицы Сент-Оноре». Хозяйка была придирчива и порой позволяла себе критику работ своих гостей: она поругивала, в частности, живопись Жана-Батиста Грёза, а тот в отместку изображал ее школьной учительницей — с плеткой в руках, окруженной заплаканными детьми.

Она взяла на себя роль наставницы юного Станислава Августа Понятовского (заняв трон польских королей, он продолжал в письмах называть ее «матушкой») и шведского принца Густава, ставшего позже королем Густавом III. Иноземные знаменитости пользовались ее особым вниманием. Знатные иностранцы не раз приходили к ней в гости, а послы иностранных держав, однажды переступив порог ее дома, продолжали посещать его до самого отъезда из Парижа. Круг ее иностранных знакомств был так широк, что в своих записных книжках она группировала их по странам, сопровождая каждую персону комментарием, например: «Генерал Барингтон пригласил меня отужинать с милордом Гровенором. Он весьма уродлив, лицо изрыто оспой. Grosvenor по-французски произносится Grovener». В салон мадам Жоффрен заглядывал и бывший король Польши, тесть Людовика XV Станислав Лещинский. Дважды избранный на престол своей страны и дважды изгнанный из нее при поддержке русских войск, он в конце концов обосновался во Франции, став последним герцогом Лотарингским и Барским. Приезжая в Париж, чтобы проведать свою дочь и венценосного зятя, он непременно наведывался в «королевство улицы Сент-Оноре».

Мадам Жоффрен виртуозно управляла сложным салонным механизмом. Аббат Фердинандо Галиани даже сожалел о том, что такие таланты встречаются редко, и выражал пожелание «жоффренизировать» все светские кружки. А вот скандалов она не любила, как не любила и людей, открыто конфликтовавших с властями. Тем, кто попадал в Бастилию за предосудительные сочинения или опрометчивые поступки, в ее гостиную путь был закрыт. Даже давний друг Мармонтель выслушивал от нее упреки за то, что его роман «Велизарий» вызвал гнев Сорбонны. Возможно, этими упреками отчасти и объяснялась та ирония, с которой Мармонтель в «Мемуарах» описывал свою приятельницу и ее салон: