Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

Первые посланцы Петербургской академии художеств — выпускники архитектурного класса Василий Иванович Баженов и Иван Егорович Старов, а также живописец Антон Павлович Лосенко — прибыли в Париж в конце 1762 г. Из них лишь Лосенко мог считаться опытным путешественником (двумя годами ранее он уже побывал в столице Франции), а Баженов и Старов попали за границу впервые. Представители русской миссии помогли пенсионерам найти дешевое жилье, и молодые люди незамедлительно включились в работу. Лосенко был определен в ученики к живописцу Жану Рету, директору Королевской академии живописи и скульптуры. Под наблюдением мэтра русский художник написал в Париже картину на библейский сюжет «Чудесный лов рыбы». Но стенами мастерской Рету учеба не ограничивалась, Лосенко общался и с другими французскими знаменитостями, в частности с мастером исторической и портретной живописи Жозефом Мари Вьеном.

Баженов и Старов совершенствовали свои навыки под руководством одного из самых видных французских зодчих Шарля де Вайи. Де Вайи всерьез опекал своих русских учеников, добиваясь для них, в частности, разрешения участвовать в конкурсах Академии архитектуры, куда иностранцы по уставу не допускались. В 1764 г. Старов докладывал академическому начальству:

Старов представил на конкурс проект «Коллегии всех искусств», и он был высоко оценен комиссией. А результатом работы Баженова в Париже стали чертежи Дома Инвалидов (Петербургская академия художеств использовала их как учебные пособия) и модель колоннады Лувра, спроектированной Клодом Перро. Позже, в 1776–1782 годах, в мастерской того же де Вайи учился еще один известный русский зодчий — Федор Иванович Волков. Он также успешно принимал участие в нескольких конкурсах Королевской академии архитектуры и даже приложил руку к строительству театра в Шуази.

Летом 1767 г. до Парижа добралась еще одна группа выпускников Петербургской академии художеств: архитектор Иван Алексеевич Иванов, скульптор Федот Иванович Шубин и живописец Петр Матвеевич Гринев. Они везли с собой рекомендации для обеих Королевских академий, а также письма к главе русской миссии князю Д. А. Голицыну, к Шарлю де Вайи и к Дени Дидро, которому при встрече поднесли еще и диплом «почетного вольного общника» (почетного члена) Петербургской академии художеств. В сентябре к пенсионерам присоединились еще четверо: брат Ивана Иванова и тоже архитектор Алексей Иванов, пейзажист Семен Щедрин, гравёр Иван Мерцалов и скульптор Федор Гордеев.

Учителей для всех подбирал Голицын, стараясь уговорить наиболее знаменитых (заметим, кстати, что парижские мэтры денег за обучение с русских пенсионеров не брали). В результате будущий мастер скульптурного портрета Шубин попал в ателье выдающегося ваятеля Жана Батиста Пигаля, Гринев проходил выучку у Жозефа Мари Вьена, Щедрин — у Франческо Казановы (брат известного авантюриста был не менее известным художником), а Иван и Алексей Ивановы были определены в ученики к архитектору Габриелю Пьеру Дюмон-Мартену. Голицын выхлопотал для всех пенсионеров пропуска в парижские музеи и разрешение посещать королевские дворцы с ознакомительными целями, так что в свободное от занятий время молодые россияне осматривали Люксембургский дворец, дворец Тюильри, Дом Инвалидов и прочие достопримечательности. Выезжали они и в загородные королевские резиденции Марли и Версаль.

Устав Академии художеств требовал, чтобы все пенсионеры за границей вели «журналы». Опираясь на эти записи, каждые четыре месяца молодые люди слали на родину отчеты о ходе учебы и о тех контактах, которые им удалось установить в художественной среде Франции. Когда срок командировки подходил к концу, они отправляли в Петербург образцы своих работ — картины, скульптуры, чертежи, причем не только самостоятельные произведения, но и наиболее удачные копии, рисунки, макеты. В ответ Академия художеств высылала деньги на обратную дорогу и документы для проезда. С этого момента пенсионеры выбывали из академических списков, обретали свободу и по возвращении на родину могли сами выбирать место применения своих талантов.

Пенсионерские поездки прокладывали путь в сердце Франции талантливым, но небогатым и незнатным россиянам. Богатые и знатные отправлялись туда на собственные средства. Ехали, как правило, небольшими компаниями или семейными группами. Иногда брали с собой прислугу, хотя в Париже всегда нанимали горничную или лакея из местных. Молодых людей в образовательных путешествиях непременно сопровождали гувернеры — они отвечали за «научную программу», отчитывались в расходовании средств и следили, чтобы их подопечные, вырвавшись из-под родительского крыла, не наделали глупостей. Вице-канцлер Александр Михайлович Голицын специально предостерегал своих племянников от искушений, которые поджидали их в Париже, и ставил в пример «наблюдателя любознательного и вдумчивого, который отправляется в путешествие не для того только, чтобы насладиться мимолетными радостями, коими соблазняет столица Франции юношей праздных и нерадивых». Тем не менее, по словам графа Александра Воронцова, у многих молодых россиян «корпус вояжировал, а не голова».

Сам Александр Романович Воронцов оказался в Париже в конце 1750-х годов, когда родители послали его учиться в Версальскую рейтарскую школу. Эта поездка ввела семейство в серьезный расход, и в своих письмах отец регулярно журил сына за мотовство. Александр же оправдывался, что «жизнь в Европе стоит много денег», и уверял домашних, что сторонится разорительных вечеринок и «развратных мест». По его словам, светская жизнь не слишком кружила ему голову. Развлечениям он предпочитал пешие прогулки по городу, заглядывал в книжные лавки, любил вечерний променад по набережным Сены и иногда катался верхом по городским паркам. Впрочем, поначалу Воронцов часто посещал театры, особенно музыкальные представления. Но французская опера не очень понравилась приверженцу итальянской музыкальной традиции, и, посетовав на то, что «вскрикивания певцов драли уши», молодой меломан умерил свой пыл.

В 1758 г. Париж посетили братья Александр, Павел и Петр Демидовы. Однако они задержались там ненадолго — разрабатывая маршрут Grand Tour, их отец, Григорий Акинфиевич, сознательно ограничил время их пребывания в столице Франции, опасаясь, что молодые люди попадут в лапы развратников, картежников или мошенников. Младший из братьев даже сожалел, что они «от бытия в Париже мало пользы имели, ибо ни в каких компаниях с учеными людьми не находились». Тем не менее время прошло не без пользы: астроном Делиль организовал для юношей посещение парижского «обсерваториума». Много ходили Демидовы и по книжным лавкам, скупая гравюры, ноты и «удивительные» книги.

Более года прожил в Париже и дядя мальчиков, промышленник Никита Акинфиевич Демидов, путешествовавший по Европе для поправления здоровья жены. Страстный коллекционер, Демидов проявил особый интерес к Королевской академии живописи и скульптуры, а в ее стенах свел близкое знакомство с Федотом Шубиным, которому впоследствии делал выгодные заказы (Шубин изготовил мраморные бюсты четы Демидовых). В Париже богач не только осматривал памятники, посещал мастерские художников и ювелирные лавки, но и знакомился с тем, как поставлено там фабричное дело. Столица Франции привела Демидова в восхищение, а вот о ее жителях он составил невысокое мнение. В своем «Журнале» путешественник утверждал, что населяют Париж люди несерьезные, занятые лишь «операми да позорищами». С иронией вспоминал он и о парижанках, славившихся по всей Европе особым шармом. «Прелесть их заводится всякое утро, она подобна цвету, который рождается и умирает в один день, — писал тагильский заводчик. — Все сие делается притиранием, окроплением, убелением, промыванием. Потом прогоняют бледность, и совсем закрывают черный грубый цвет, напоследок доходит очередь и до помады, для намазанья губ и порошка для чищения зубов. Наконец являются губки, щетки, уховертки, и в заключение разные духи, эссенции и благоухание, и всякий из сих чистительных составов и сосудов разное имеет свойство: надлежит сделать белую кожу, придать себе хорошую тень, загладить морщины на лбу, в порядок привести брови, дать блеск глазам, розовыми учинить губы; словом, надобно до основания переиначить лицо, и из старого произвести новое».