Читать книгу 📗 Хранители чудес - Стайн Элиот

По пути Макане рассказал мне, что несколько лет назад навещал Койате в Бостоне, а потом разговор быстро перешел на одного из членов семьи, которого с нами не было. Макане сказал, что никогда не забудет, как Крис по-матерински относилась к нему, заставляя есть больше овощей, пока он у них гостил, и перед сном выдавая ему дополнительное одеяло с оглядкой на климат Новой Англии. Секу рассказал, как его мама всегда оставляла апельсины в их с Джоссирой рождественских носках — эту традицию они повторили всего шестью днями ранее, на свое второе Рождество без нее. Вскоре дети стали вспоминать, что их родители придерживались совершенно разных стилей воспитания.

— Когда мы были совсем маленькими, папа нанимал нянь из Западной Африки, чтобы они присматривали за нами, — рассказывает Джоссира, уже хихикая.

Балла наклонился и ответил:

— Я хотел приобщить вас к культуре, но твоей маме никто из этих женщин не нравился.

— Папа! А помнишь, что одна учудила? — спросила Джоссира.

— Какая? — переспросил Балла.

— Та, которая, не спросив тебя и маму, проколола мне в детстве ухо, потому что решила, что уже пора! — воскликнула Джоссира.

— О да! Мама тогда звонила мне и кричала, чтобы я ее выгнал, — сказал Балла, и дети разразились хохотом. Когда все наконец стихло, Балла посмотрел в окно и негромко добавил:

— Мы по-разному делали многие вещи, но главное в том, что мы их делали. — Он обращался то ли к самому себе, то ли к Крис.

Мы пересекли границу Гвинеи в полной темноте, а через пятнадцать километров остановились и купили несколько живых кур: их нужно было привезти в Ньягассолу, чтобы зарезать, а потом приготовить. Затем мы свернули с асфальтированной дороги и еще четыре часа ехали 77 километров по безлюдному, изрытому кратерами лунному ландшафту, настолько ухабистому, что у меня заболели зубы. Каждые несколько минут Макане приходилось сворачивать прямо в выжженный буш, потому что проще было трястись по бездорожью, чем биться днищем о термитники высотой по пояс, усеявшие грунтовую дорогу. Единственное, что поддерживало меня, — это осознание, что где-то впереди, в темноте, 90-летняя мать Баллы тоже едет в машине по этой дороге. Балла объяснил, что поскольку этот маршрут — единственный путь в Ньягассолу и обратно, он служит чем-то вроде защитника Соссо-Бала, изолируя древний инструмент от внешнего мира. Но пока лучи наших фар метались из стороны в сторону по безлюдному пейзажу, он добавил: «И все же у меня есть важная цель в жизни — добиться того, чтобы здесь проложили нормальную дорогу».

И когда меня уже чуть не стошнило, наш караван внезапно остановился. Диангине подошел к моей двери с ухмылкой от уха до уха и радостно воскликнул: «Bonne année! Bonne année!»^[3] Я посмотрел на свой телефон. Была полночь, и начинался новый год. Пошатываясь, мы вышли из машины, дискомфорт внезапно сменился безумной радостью, и мы обнялись в лунном свете. Несколько мгновений спустя в темноте что-то зашуршало, и из кустов появились нечеткие силуэты жителей близлежащих деревень, которые услышали наше приближение. Вскоре мы уже танцевали, обнимались и фотографировались все вместе — созвездие незнакомцев, празднующих очередной год полета вокруг солнца под морем звезд.

К двум часам ночи мы въехали в бетонный жилой комплекс, который Балла построил для семьи, — через десять часов после выезда из Бамако. Одной рукой я нес в тускло освещенный дом чемодан, а другой держал за ноги квохчущую курицу. Диангине указал на одну из четырех спален, и после того как Секу порекомендовал мне побрызгаться спреем от насекомых перед сном, я улегся на тонкий матрас на полу и уснул, убаюканный храпом трех кузенов Баллы, зная, что завтра будет важный день.

Рассвело. Я прошлепал по прохладному бетонному полу дома и вышел на огненно-красный песок, чтобы осмотреть дом Соссо-Бала. На первый взгляд, Ньягассола — не самое подходящее место последнего пристанища священного инструмента, почитаемого одиннадцатью миллионами представителей народности мандинка по всей Западной Африке. Также оно кажется сомнительным как место паломничества. Во время ежегодного праздника Табаски (он же Ид), знаменующего окончание Рамадана, тысячи людей со всей Гвинеи и Мали преодолевают ту самую грунтовую дорогу и приезжают в деревню, чтобы увидеть Соссо-Бала и послушать, как играет целый оркестр современных балафонов. В остальные 364 дня в Ньягассоле гораздо тише. Деревня на 150 человек представляет собой скопление круглых глинобитных хижин, увенчанных коническими соломенными крышами. Закутанные в платки женщины и их босые дети ростом едва ли выше колена толкали тачки, наполненные пластиковыми канистрами, к трем водяным насосам деревни. Под гроздьями высоченных баньяновых деревьев толклись быки, овцы, козы, индейки и куры на свободном выгуле, обгладывая иссушенные солнцем, потрескавшиеся побеги, которые были скорее хворостом, чем травой. Вздымающаяся багровая пыль делала это место неземным, сказочным, как будто находишься в «снежном шаре», наполненным тертым сумахом^[4]. Возле одинокого кафе, похожего на салун, сидели трое мужчин с обветренными лицами и мушкетами; выглядели они так, как будто сошли с плакатов 1900-х годов о розыске. Один из них, Нерамани, сказал, что у них, оказывается, одна из самых уважаемых — и немногих — профессий в деревне: они охотники, которым поручено защищать и кормить всю Ньягассолу. В обычный день им удается добыть несколько кроликов, обезьян или бородавочника. В удачный же — подстрелить целую антилопу или льва.

Кроме мечети, поместья Койате и закрытого здания, где хранится Соссо-Бала, в деревне было всего одно бетонное строение — школа (она же почтовое отделение). Во время утренней прогулки мне показалось, что занятий в школе сейчас нет. В какой-то момент я обернулся и увидел, что за мной бежит десятка два детей, и все они разразились хохотом, как только странный, похожий на инопланетянина гость им улыбнулся. Тогда я сделал еще несколько шагов, обернулся и скорчил глупую рожицу, отчего они засмеялись еще сильнее. Мы продолжали эту игру в кошки-мышки несколько минут, пока все дети наконец не подбежали ко мне, а некоторые даже нерешительно потянулись к моим голым рукам с невинным любопытством, восклицая «тубабу!» (белая кожа). Вскоре эта ребятня стала моими деревенскими гидами: они тащили меня за руку то в одну сторону, то в другую, и предлагали совершить экскурсию по их миру — пальмовой роще, где они играют в прятки, по пыльному полю, где они пинают тряпичные футбольные мячи вокруг бродячего скота, и по песчаным дорожкам, где они гоняют шины старых мопедов, толкая их палками.

Когда я вернулся в лагерь, все семейство Баллы сидело под жестяным навесом, распивая сладкий чай, подогретый на тлеющих углях, — по традиции туарегов. Балла протянул мне стакан и сказал: «Когда закончишь, заходи в дом. У нас будет семейный совет, и твое присутствие очень важно». Сделав несколько нервных глотков, я направился в гостиную, где Балла, Секу и семь старших мужчин семьи Койате уже сели в круг. Я не мог понять, то ли мне устраивают обряд инициации, то ли показывают, что я вмешиваюсь в жизнь народа мандинка.

Балла объяснил, что традиция предписывает чужаку, пожелавшему увидеть Соссо-Бала, заявить о своих мотивах и намерениях старшим из Койате. Эти старейшины передадут послание действующему балатигуи, Сириману Докала Койате, и он одобрит или отклонит запрос. Я сделал глубокий вдох и обратился к старшим из братьев Баллы, Мамби и Маманди, сказав, что я приехал изучать их традиции, писать о них, и хочу, как Балла, пробудить в людях понимание, показав им нечто великое и прекрасное, о существовании которого они пока не знают. Я объяснил, что, хоть мы принадлежим к разным культурам и говорим на разных языках, я все равно чувствую, как мы понимаем друг друга без лишних слов. Койате исторически были миротворцами, рассказчиками, историками; я же — квакер-пацифист^[5] и писатель, глубоко убежденный, что настоящее любого социума — это отражение его прошлого. Я сказал им: «Вы, джели, живете публичными выступлениями, я — тихим созерцанием, но наши сердца бьются в одном ритме». И как Балла Фассеке ощущал невыразимую связь с народом мандинка, я ощущаю некое родство с этой традицией и хотел бы собственными глазами увидеть, с чего она началась.