Читать книгу 📗 Хранители чудес - Стайн Элиот

Дослушав меня, Мамби и Маманди вышли наружу, под слепящий солнечный свет. Через несколько минут они вернулись в тускло освещенную комнату и обратились к клану Койате. На лицах тех, кто приехал из Бамако, включая Фантамади и Диангине, промелькнуло выражение неуверенности, и они даже придвинулись ко мне поближе, как будто желая защитить. Вскоре разговор на языке мандинка стал более оживленным.

— Что происходит? — спросил я Баллу.

— Сириман разрешил тебе увидеть Соссо-Бала, — сказал он. — Но есть один нюанс. Дело в том, что любой человек, который приходит посмотреть на Соссо-Бала не во время Табаски и при этом не является членом семьи, должен привести в деревню корову. И неважно, кто ты — сосед-фермер или президент Гвинеи.

Балла очень извинялся и был немного смущен. Он сказал, что поскольку за традиционным протоколом следят старейшины Койате, живущие в Ньягасоле, он и его братья из Бамако не знали этих правил. Кроме того, опасный путь в 77 километров преодолевает настолько небольшое количество желающих увидеть Соссо-Бала вне Табаски, что ему и в голову не пришло задавать дополнительные вопросы.

— Честно говоря, люди помнят всего одного иностранного журналиста, который явился посмотреть на Соссо-Бала. Он был французом и приезжал 40 лет назад, — сказал Балла. — И, как я понимаю, корову он привез с собой.

Узнав, сколько стоит корова в гвинейской деревне, я, к своему стыду, был вынужден признаться, что нужная сумма гораздо больше той, которой я располагал. «Папа, может, он просто переведет кому-нибудь деньги за эту корову?» — предложил Секу, подняв лицо от белого ведра, в котором он варил суп из бараньей головы. «Секу, посмотри вокруг, — сказал Балла. — Думаешь, здесь у кого-то есть онлайн-банк?» В Ньягасоле не было электричества, а у меня не было сигнала сотовой связи, но мысль Секу натолкнула меня на одну идею, и я спросил Баллу, могу ли я компенсировать ему стоимость коровы, когда мы вернемся в Бамако. Балла передал это сообщение Мамби и Маманди, которые тут же снова вышли наружу. Ждали мы их довольно долго, но они вернулись и пробормотали Балле что-то на языке мандинка, отчего все братья встали и облегченно выдохнули. «Сириман это позволит, — улыбнулся Балла. — Но он сказал, что такого в истории Соссо-Бала еще не бывало».

Теперь, прежде чем увидеть легендарный инструмент, оставалось сделать еще одну вещь: познакомиться с его хранителем. Сириману Докала Койате 70 лет, и он — самый крупный из примерно 40 мужчин рода Койате, которых я встретил в Западной Африке. Сириман, массивный, со смолянисто-черной кожей и седеющими волосами под шапочкой-куфи, выглядит — подобно Сундиате — так, будто с легкостью может выдернуть из земли баобаб. Он встретил меня в королевском пурпурном одеянии, и пока мы стояли там, под навесом, вместе с семьей Койате, я вспомнил слова Диангине, сказанные еще в Бамако: «Быть балатигуи — значит быть королем».

Балатигуи говорил глубоким, звучным голосом, как будто через тыквенный резонатор балафона. Я спросил его, как этот 800-летний военный трофей оказался в Ньягасоле. Сириман развел ладони в стороны, словно выстраивая невидимую линию времени, и рассказал о пути инструмента:

— После смерти Сундиаты он побывал, насколько известно, только в шести местах: это Кениба, Нареа, Кита и Каран в Мали, затем — Кеньекуру в Гвинее, а в 1930 году он прибыл в Ньягассолу. Тогда это была одна земля. Даже сегодня граница [между Гвинеей и Мали] в некоторой степени условна, поэтому, когда что-то происходит с Соссо-Бала, полагается проинформировать правительства обеих стран.

Также Сириман рассказал, что в тех редких случаях, когда инструмент путешествует, его нужно нести на голове балатигуи. Я деликатно поинтересовался, как джентльмены определенного возраста носят на голове этот, должно быть, весьма тяжелый груз несколько дней подряд в палящий зной саванны.

— Его сопровождает целая процессия, — сказал Сириман, смеясь. — Когда балатигуи устает, он передает инструмент следующему человеку, затем следующему и следующему, но всегда все начинается и заканчивается с него.

Сириман утверждает, что он первый в истории «интеллектуал», охраняющий Соссо-Бала. Он проводит время между Ньягассолой и Конакри, столицей Гвинеи, где работает судьей в Верховном суде Гвинеи:

— Из всех моих профессиональных обязанностей охрана Соссо-Бала — главная, — говорит он. — Ему более 800 лет, и я отвечаю за его благополучие и безопасность. Когда меня нет на месте, я должен поручить охранять его старшим Койате, охотникам, всей деревне. Все люди манде несут этот дар.

Я спросил, помогает ли ему опыт джели разрешать конфликты в роли судьи, и он, наклонившись вперед, рассказал следующее:

— Однажды я рассматривал дело между двумя семьями, которые на протяжении многих поколений спорили за землю. Ни один судья до меня не мог разрешить их проблему, поэтому во время перерыва в судебном заседании я снял судейскую мантию и переоделся в традиционное облачение, а потом отозвал их в сторону и сказал: «Я прямой потомок Балла Фассеке. Если вы оба утверждаете, что являетесь потомками Сундиаты, то прекратите ваш спор здесь и сейчас». Они оба расплакались, как дети, и на этом все закончилось.

К этому моменту вся семья Койате собралась послушать нашу беседу. Я не был уверен, уместен ли мой последний вопрос в присутствии старших братьев Баллы, но все равно задал его: «Если однажды Балла станет балатигуи, как вы думаете, сможет ли он правильно поддерживать эту традицию?» Судья на мгновение задумался, а затем вынес вердикт: «Знаете, перед Баллой еще много людей, но мало ли как сложится. У меня, как и у Баллы, есть старшие братья, и я вообще никогда в жизни не думал, что стану балатигуи».

По общему мнению, Сириман не должен был становиться балатигуи, но, как объяснил мне Балла еще в Медфорде, его предшественник отступил от древнего поверья:

— Когда мой отец умер, балатигуи должен был стать его брат, Мамудуба. Но когда балатигуи умирает, по традиции жена и семья не выходят на улицу в течение 40 дней, а Соссо-Бала не покидает хижину. Мой дядя [Мамудуба] не верил в эту концепцию и не следовал ей, и что получилось? Он так и не смог стать балатигуи, потому что внезапно умер. Он не был болен, ничего такого; он просто лег спать и умер, потому что не поступил правильно.

Это не единственная тайна, окружающая трон Соссо-Бала. Всякий раз, спрашивая Койате о линии наследования балатигуи, я сталкивался с атмосферой двусмысленности, граничащей с тайной. Официально эта роль передается по линии братьев от старшего к младшему, а затем переходит к старшему мужчине в следующем поколении. Сириман — младший брат отца Баллы, и если бы все шло в идеальной последовательности, то роль перешла бы от Сиримана к его единственному младшему брату (младшему дяде Баллы), а затем — к старшему брату Баллы. По этой логике, между Баллой и местом балатигуи — еще девять человек. Однако три старших брата Баллы примерно на 20 лет его старше, так что вряд ли возможна такая идеальная преемственность. Я также догадался, что стать балатигуи можно не только по возрасту. Несколько раз Балла намекал, что, подобно тому, как врач должен в совершенстве знать медицину или адвокат — юриспруденцию, балатигуи должен владеть балафоном — и, несмотря на семейное наследие, нынешнее положение вещей несколько иное.

— Балафон — инструмент моей семьи. Мы все с детства учились на нем играть. Но некоторые мои братья предпочитают другие инструменты и не могут сыграть на балафоне ни одной песни, — сказал Балла. — А один мой старший брат вообще не имеет никакого отношения к музыке и работает механиком.

Когда я спросил Баллу, что будет, если тот, кто должен стать следующим балатигуи, не умеет играть на балафоне, он ответил, что семья может не позволить такому человеку занять положенное место. Поэтому, хоть между Баллой и официальным хранителем памяти манде и тянется длинная ветвь семейного древа, во многих отношениях он, по логике вещей, является ее вероятным будущим наследником. С благословения Сиримана мы с Койате поднялись со стульев и пошли к зданию кремового цвета, охраняемому несколькими овцами и двумя быками, лениво загорающими на улице. Пока мускулистый младший кузен Сиримана отпирал решетчатую дверь, похожую на вход в тюремную камеру, Балла объяснил, что на деньги, полученные после попадания в реестр ЮНЕСКО, семья огородила маленькую круглую глинобитную хижину, в которой хранится Соссо-Бала, более надежным сооружением. Мы пробрались внутрь новой крепости и подошли к внешней стороне старой хижины, где на небольшой деревянной дверце высотой в метр болтался огромный стальной висячий замок. Кузен-крепыш отпер засов, медленно распахнул скрипучую дверь, и в кромешную тьму древней хижины хлынул поток дневного света. Один за другим 20 Койате — и я вместе с ними — сняли обувь, протиснулись в дверной проем явно для гномов и ступили на земляной пол хижины без окон. Хижина имеет около четырех метров в поперечнике, а в ее центре стоит толстая ветка-рогатина, поддерживающая соломенную крышу. Пока мы обходили хижину по периметру, вся семья хранила молчание. Внимание всех было приковано к белой простыне, накинутой на объемный полутораметровый предмет, прислоненный к стене хижины. Прямо над простыней на глинобитной стене висели семь фотографий в рамках. На шести из них были изображены последние балатигуи Соссо-Бала, также имелись рукописные пометки, указывающие на годы службы каждого. На седьмой — пожилая женщина с откинутой назад головой, застывшая в середине песни; она пела вместе с Соссо-Бала в течение целых 40 лет, и все в Ньягасоле называли ее Матерью. Сбоку от белого полотна стоял деревянный ящик, похожий на шкатулку, — в нем перевозят Соссо-Бала в тех редких случаях, когда он покидает хижину, — а также острое железное копье, которое, как говорят, было захвачено вместе с балафоном у Сумангуру.