Читать книгу 📗 Хранители чудес - Стайн Элиот

Впервые оказавшись в Берлине в 2016 году, я жил на соседней улице от одного из более чем полутора тысяч бюджетных лесных детских садов (waldkitas)^{308}. В этих окруженных лесом классах под открытым небом отказываются от игрушек и жестких учебных программ и поощряют детей в возрасте от трех до шести лет использовать камни, листья и грязь, чтобы наладить связь с лесом, причем независимо от погодных условий. Много раз после обеда, когда я возвращался к своему дому довоенной постройки, я видел на лестничной площадке Джесс, у которой снимал квартиру, и ее четырехлетнего сына. Его лицо часто было перепачкано грязью после активно проведенного дня, когда он лазил по деревьям и без присмотра бродил по лесу, влекомый далекими звуками. Джесс часто рассказывала мне о многочисленных преимуществах такой свободной беготни по лесу и непринужденных игр. «А что будет, если ребенок потеряется?» — спросил я ее однажды. «Он откроет для себя что-то новое», — ответила она.

Вскоре я уже сам терялся вместе с немецкими друзьями на воскресных прогулках по хвойным и ольховым лесам Грюневальда и Шпреевальда. Прошагав 14 километров под проливным дождем по зарослям национального парка Зекзише Швайц и стараясь не отстать от моего вечно веселого друга Клауса, я впервые услышал популярное немецкое выражение «Es gibt kein schlechtes Wetter, nur schlechte Kleidung» («Не бывает плохой погоды, бывает неподходящая одежда»). А когда сквозь стену елей в горах Гарц начали валить хлопья снега, я узнал, что немцы считают, будто Дед Мороз приходит не с Северного полюса, а откуда-то из глубины леса.

— Ни в одной другой современной стране это самое чувство леса не сохранилось так, как в Германии, — утверждает Борхмайер. — Строгие параллели тянущихся ввысь стволов, их плотность и количество наполняют сердце немца глубоким и таинственным восторгом. По сей день он любит уходить в лес, где жили его предки; он чувствует себя единым целым с деревьями^{309}.

Это «чувство леса» — одна из причин, по которой Мартенса с самого начала так тянуло к Дубу жениха.

— Важно понимать, что для немецкого народа ходить в лес — это всегда нечто особенное, — говорит Мартенс, глядя на фотографию в рамке, на которой его внучка взбирается по приставленной к дубу лестнице. — В Гельтинге, в районе, где я рос, было много пасторов, и они все говорили мне, что я должен посещать церковь, а я отвечал: «Нет, спасибо, я лучше в лес схожу, один. Там у меня есть связь с природой». То же самое происходит и у дуба.

Когда я спросил Мартенса, почему ему так важно бывать у дуба одному, он на мгновение закрыл глаза и, казалось, погрузился куда-то глубоко внутрь себя.

— У дерева есть определенная аура. Стоит о нем хотя бы подумать, и у меня мурашки по коже, — сказал он, задирая рукав своего шерстяного свитера. — Я не могу описать… Вот подходишь к дереву, и сразу столько эмоций накатывает. Листва шумит, птицы поют, белки скачут. Это симфония. Вы не сможете испытать это особое чувство, если рядом будут другие люди. Совершенно необходимо, чтобы вы были одни, тогда можно прислушаться к собственной внутренней тишине. Тогда можно почувствовать, что waldeinsamkeit растет.

Немецкий язык полон восхитительных описательных выражений меланхолии, не имеющих английского эквивалента, от sehnsucht (тоска по чему-то недостижимому) до heimat (тоска по Германии и немецкой культуре). На первый взгляд, одним из таких выражений является waldeinsamkeit — сочетание слов wald (лес) и einsamkeit (одиночество). Однако буквальное определение «лесного одиночества» скрывает глубинную суть этого исконно немецкого понятия: просветленное самоощущение, которое можно обрести, лишь уединившись в лесу.

— Waldeinsamkeit — романтический образ одинокого странника, — говорит Лидер. — Это очень по-немецки: найти чувство связности, сопричастности в лесу. В одиночестве вы ощущаете истинную связь с самим собой и с другими живыми существами. Это как раз самое интересное: вы остаетесь наедине с самим собой и доверяетесь духу леса, чтобы найти что-то или кого-то.

А что для немцев может быть лучшим средством установления этих связей и поиска этого «кого-то», чем дупло дуба?

Мартенс продолжал ходить к дубу — день за днем, месяц за месяцем, и всегда один. Иногда те, чьей любви он помог взрасти, отмечали годовщину или приезжали в Ойтин в отпуск и приглашали Мартенса на ужин. Он вежливо соглашался, даже если предпочел бы отказаться.

— Я из тех, кто вне работы любит сидеть дома и вообще отдыхать в одиночестве, — говорит Мартенс, глядя в окно на свой безупречно ухоженный газон. — Я закрытый человек.

Однажды в 1989 году один из немецких телеканалов делал репортаж о дубе, и ведущий спросил Мартенса, не принесло ли это дерево любовь самому Мартенсу. Вопрос застал Мартенса врасплох, но спустя мгновение он опустил глаза и ответил: «Нет, сейчас я счастлив в одиночестве». Через несколько дней, когда Мартенс привычно поднимался по лестнице, чтобы опустить почту в дупло, он полез в сумку, достал пачку писем и случайно заметил письмо от женщины по имени Рената Хайнц. Оно было адресовано лично ему.

В тот день, когда Мартенс давал интервью в телепередаче, Рената смотрела эту передачу в 760 километрах от него, в Саарбрюккене, у себя дома. Разведенную и легкую на подъем мать-одиночку вдруг привлекло сочетание ранимости и уверенности в себе Мартенса. Когда почтальон смущенно признался, что у него никого нет, Рената повернулась к сыну Томасу и воскликнула: «Ну, я это исправлю!» Она достала серую визитную карточку, нашла синюю ручку и сразу перешла к делу, написав: «Я хотела бы познакомиться с вами поближе. Вы в моем вкусе. В данный момент я тоже одинока».

Мартенс был заинтригован прямотой Ренаты.

— Сначала я подумал, что письмо довольно дерзкое, но очень милое, — сказал он, краснея и глядя на открытку, которую до сих пор хранит на отдельной, первой странице своего альбома. Затем, когда Мартенс увидел, что обратным адресом указан Саарбрюккен, в нем включилась почтальонская точность. — Я подумал: что ж, она живет на границе Германии и Франции. Это как раз по пути к моей матери. И я, смущаясь, позвонил ей.

Вскоре они разговаривали по телефону каждый вечер.

— Я могу это подтвердить, у меня же сохранились телефонные счета! — смеется Мартенс. Через два месяца Мартенс предложил Ренате наконец встретиться лицом к лицу.

— Я сказал ей: «Я приеду, но тебе придется пригласить и мою собаку, Мейку».

Рената согласилась, и Мартенс во второй раз в жизни с тревогой загрузил свой «Фольксваген» и направился к французской границе, чтобы встретиться с женщиной, которую он почти не знал, и все благодаря письму, которое он случайно вытащил из стопки.

После десяти часов езды Мартенс и Мейка прибыли в Саарбрюккен и остановились ждать на парковке, где Рената предложила встретиться. По их поздним ночным разговорам Мартенс составил представление о внешности Ренаты, но на самом деле он ни разу ее не видел, так что неустанно осматривал окрестности и гадал — она это идет или нет? И тут к машине подошла привлекательная женщина с короткими светлыми волосами, в цветастом платье до колен. Рената хоть и предпочитала кошек, но все равно наклонилась и погладила Мейку, а затем поцеловала Мартенса в щеку.

— Для меня это было все, — признается он, положив руку на сердце. Они провели несколько дней в небольшой квартире Ренаты, выбираясь погулять по Саарбрюккену. Мартенс нашел ее легкой в общении, в ней было какое-то почти французское изящество и теплота, она даже была похожа на Катрин Денев. Мартенс хоть и отказывался от любви, но чувствовал, что уже влюбляется в нее.

— Что еще более важно, — говорит он, подняв указательный палец, — Рената и Мейка приняли друг друга. Иначе ничего бы не вышло.

Теперь оставалось только завоевать сердце матери Мартенса. Поэтому Рената, Мейка и Мартенс снова сели в «Фольксваген» и поехали на юг, в Мюлуз. К концу трехдневного пребывания во Франции, по словам Мартенса, Иветта и Рената совершенно привязались друг к другу. С одобрения Мейки и благословения матери на обратном пути в Саарбрюккен Мартенс набрался смелости и попросил Ренату переехать к нему.