Читать книгу 📗 Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Брук Тимоти

Ближе к концу зимы несколько сотен гуронов решили рискнуть — пройти по замерзшему озеру и сдаться отрядам ирокезов, патрулирующим берег, но лед под ногами проломился, и многие утонули. Остальные дождались оттепели, а затем отправились кто куда. Одна группа исчезла на севере, во внутренних районах, а другая вернулась с французами обратно в Квебек. Их потомки, вендаты, живут там и поныне.

На месте последнего пристанища гуронов на Христианском острове выросла роща из буков и берез. Если не знать, где находилась деревня, то найти ее невозможно. Я провожу летние месяцы на Христианском острове, который теперь стал резервацией племени оджибве, и, проходя по тропинке мимо места погребения детей, не могу не думать о голодной зиме 1649–1650 годов, поражаясь истории, которая связывает это укромное местечко с глобальными сетями торговли и завоеваний, зародившимися в XVII веке. Дети — как потерянные звенья в той истории, забытые жертвы отчаянного стремления европейцев любой ценой найти путь в Китай, крошечные актеры в драме, которая водрузила шляпу Вермеера на голову офицера.

3

БЛЮДО С ФРУКТАМИ

Вермеер написал картину «Девушка, читающая письмо у открытого окна» (илл. 3) примерно в то же время, что и «Офицера и смеющуюся девушку». Мы видим туже комнату наверху, те же стол и стул, туже женщину, даже в том же платье, и это снова его жена Катарина Болнес, по крайней мере, я так думаю. Хотя на картинах изображены разные сцены, обе рассказывают практически одну историю: романтических отношений между мужчиной и женщиной. История раскрыта в «Офицере и смеющейся девушке», где мы видим ухаживание в действии. Между тем на картине «Девушка, читающая письмо у открытого окна» представлена только женщина. Мужчина присутствует, но незримо: в письме, которое она читает. Он далеко, возможно, за полмира от нее. Девушка читает у окна, откуда льется свет, но на этот раз оно не просто приоткрыто. Окно широко распахнуто. Мужчина где-то там, по ту сторону окна, и может разговаривать с ней только через письма. Его физическое отсутствие побуждает Вермеера создавать другое настроение. Блеск непринужденной беседы сменяется внутренним напряжением, поскольку молодая женщина сосредоточена на словах, которые нам, зрителям, не позволено прочесть.

Хотя две картины имеют общее пространство и общую тему; они различаются изображаемыми объектами. «Девушка, читающая письмо у открытого окна» лаконична, но на картине больше объектов, и они как раз и создают визуальную активность. Чтобы уравновесить динамизм объектов, Вермеер оставляет стену пустой. Пустой, но далеко не безжизненной; это, несомненно, одна из самых насыщенных пустых стен в западном искусстве. Рентгенологическое исследование показывает, что первоначально Вермеер поместил на стену картину с купидоном (позже она появится на картине «Дама, стоящая у вирджиналя»), давая понять, что девушка читает любовное письмо, но затем отказался от таких очевидных символических намеков и закрасил ее. Чтобы придать комнате ощущение глубины и объема, художник использовал традиционную технику подвешивания штор: одна задрапирована на открытом окне, другая отодвинута в сторону на переднем плане, как будто для того, чтобы показать картину (обычно шторы вешали поверх картин, защищая их от света и других повреждений). Стол накрыт, на этот раз турецким ковром насыщенного цвета, — такие ковры были слишком ценными, чтобы застилать ими полы, как принято сегодня, — слегка присобранным с одной стороны, что придает сцене жизненности. И в центре стола на складках ковра наклонно стоит предмет, который, как и шляпа офицера, указывает на большой мир, куда, возможно, отправился ее возлюбленный или муж: фарфоровое блюдо под грудой фруктов.

Поначалу наш взгляд прикован к молодой женщине, но среди современников Вермеера блюдо могло бы побороться за внимание. Блюда, подобные этому, ласкали глаз, но они были редкими и достаточно дорогими, так что не каждый мог приобрести такую диковинку. Вернитесь на десятилетие или два назад, и вы заметите, как редко китайские блюда появляются на картинах голландцев, но перенеситесь на десятилетие или два вперед — и они замелькают на всех полотнах. 1650-е годы — как раз то десятилетие, когда китайский фарфор занимал свое место в нидерландском искусстве и в жизни голландцев. Фактически эти блюда положили начало новому популярному жанру живописи — натюрмортам, которые голландские художники XVII века превратили в искусство. Художник выбирал объекты схожего типа (фрукты) или правдоподобно объединенные общей темой (разложение, признаки тщеславия) и располагал их на столе визуально приятным образом. Большое китайское блюдо удачно подходило для объединения более мелких предметов, таких как фрукты, в динамичную живописную кучу. Натюрморт был призван сделать сцену настолько реальной, чтобы она обманула глаз, заставила поверить, что перед вами не картина, — и умный художник мог добавить в эту композицию муху, как если бы ее тоже одурачили. Создание иллюзии реальности, trompe l’oeil — прием, с которым Вермеер играл на протяжении всей своей творческой жизни.

Блюдо с фруктами на столе перед Катариной призвано радовать глаз, но Вермеер использует натюрморт с рассыпавшимися фруктами, чтобы передать бурю эмоций в ее душе, когда она читает письмо от своего возлюбленного, пришедшее издалека, возможно, даже из голландской Вест-Индии, и изо всех сил пытается контролировать свои мысли. Ее поза и манеры выдают в ней человека спокойного, но даже ей нелегко сохранять душевное равновесие. Точно так же и фрукты вываливаются из блюда перед ней. Конечно, все это постановка и игра. Возлюбленный вымышленный, на листке бумаги в руках модели, вполне возможно, не написано ни слова, а ковер, блюдо и занавеска искусно скомпонованы. Но мир-то реален, и к этой реальности мы и стремимся. Блюдо на картине, написанной в городе, где родился делфтский фаянс, станет той дверью, через которую мы выйдем из студии Вермеера и отправимся вдоль торговых путей, ведущих из Делфта в Китай.

На широте 16 градусов ниже экватора и в 200 километрах от побережья Африки вулканический остров выламывается на поверхность пустынной Южной Атлантики.

Британская Ост-Индская компания включила остров Святой Елены в состав Британской империи в XVIII веке. Англичане построили Джеймстаун в месте, известном как Чёрч-Бэй (ныне Джеймстаунский залив), на подветренной стороне острова. Остров претендует на славу места, куда британцы сослали Наполеона после победы над ним в битве при Ватерлоо в 1815 году, и это стало заключительной сценой долгой драмы, которая привела к возвышению Британии как ведущей мировой державы в XIX веке.

До оккупации англичанами остров Святой Елены служил перевалочным пунктом для кораблей любой страны, совершающих долгое путешествие из Азии обратно в Европу. Расположенный прямо на пути юго-восточных пассатов, несущих корабли к северу от мыса Доброй Надежды, он был убежищем, где суда и экипажи могли оправиться от штормов и болезней, сопровождавших морские путешествия; пристанищем для отдыха, ремонта и пополнения запасов пресной воды перед заключительным этапом пути домой. Современное судоходство не нуждается в таких островах и обходит Святую Елену стороной, оставляя ее для посещения разве что туристам.

Поздним утром первого дня июня 1613 года в Чёрч-Бэй стоял единственный корабль — небольшое судно под названием «Жемчужина» британской Ост-Индской компании. «Жемчужина» прибыла двумя неделями ранее в составе конвоя из шести судов, возвращавшихся из Азии в Лондон. Среди них был еще один английский корабль, «Соломон», но остальные четыре ходили под флагом голландской Ост-Индской компании. Несмотря на то что в XVII веке голландцы и англичане частенько воевали, капитаны обеих сторон с готовностью согласились забыть о своих разногласиях и возвращаться вместе, чтобы обезопасить себя от настоящих конкурентов, испанцев и португальцев. Шесть кораблей провели две недели в порту Святой Елены, экипажи отдыхали и готовились к заключительному этапу пути в Европу.