Читать книгу 📗 Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Брук Тимоти

Девять лет спустя в другом плане завоевания Китая силы вторжения были увеличены до 10–12 тысяч испанцев, 5–6 тысяч филиппинских «индейцев» и японцев в таких количествах, какие удастся собрать. Предложение содержало и совет направить передовой отряд миссионеров-иезуитов для проникновения в страну, сбора разведданных и создания сети коллаборационистов. Китай обладал «всем, к чему человеческий разум может стремиться или что понимает под богатством и вечной славой, — трубили авторы обращения, — а также всем, чего может желать христианское сердце в своем почитании Бога и во имя его веры для спасения и возрождения мириад душ». Покорение Китая связано не с «грязной наживой», заверяли короля Филиппа составители петиции, а с «благородными деяниями». На карту было поставлено многое и время поджимало. «Шанс ускользает, другого такого не будет, — предупреждали они. — Китайцы с каждым днем становятся все более бдительными и настороженными. Они запасаются боеприпасами, укрепляются и обучают солдат, всему этому они научились и продолжают учиться у португальцев и наших людей». Самым странным может показаться последний аргумент в пользу вторжения: Китаю грозила опасность попасть в руки мусульман. Сторонники захвата предрекали, что как только мусульмане установят контроль над Китаем, Испания будет навсегда отрезана от китайского рынка. Память об изгнании мусульман из Испании в 1492 году все еще была крепка, и ожесточенное соперничество между Испанской и Османской империями продолжалось — все это перевешивало любые рациональные соображения. Король Филипп не только отклонил предложение; он запретил губернатору впредь направлять ему подобные глупые планы. Испания не смогла бы завоевать Китай так, как Южную Америку или Филиппины. Богатства Китая следовало добывать через торговлю, а не военным путем.

Опорным пунктом этой торговли оставалась Манила. Испанцы превратили прибрежный портовый городок в крепость. На территорию внутри массивных каменных стен допускались исключительно «испанцы», к которым причисляли европейцев. Им было разрешено привозить с собой в Манилу слуг, охранников и рабов (несмотря на папскую буллу от 1591 Года, освобождающую всех рабов на Филиппинах).

Но китайцам, с которыми они вел и дела, проход внутрь был запрещен. Поначалу китайцы наведывались в Манилу сезонно, прибывая с весенними ветрами и возвращаясь в Мун Хар бор осенью. По мере того как возрастали объемы и сложность торговли, китайцы хлопотали о разрешении оставаться в городе в течение всего года — «на зимовку», как они это называли. Китайское правительство запрещало торговцам пребывание в Маниле круглый год, но выгоды перевешивали запрет. Испанцы пошли навстречу, но установили верхний предел численности «зимующих» в шесть тысяч человек. В 1581 году они решили еще больше поприжать китайцев, поселив их в гетто наподобие еврейских в европейских городах [30]. Китайское гетто представляло собой городок, окруженный деревянным частоколом, где на ночь запирали всех китайцев. Испанцы назвали его Алькайсерия (Alcaiceria), Шелковый рынок, от арабского слова, обозначающего «шелк» (сег, по-китайски я). Местные тагалы называли его Париан (Parian), что на тагальском языке означает «место (ап), где происходит торг (pali)».

Испанцы запретили китайцам строить дома из камня. Они решили, что этот материал слишком хорош для таких людей, вот почему переполненный Париан то и дело сгорал дотла. Но его с такой же завидной регулярностью отстраивали заново, всякий раз по более грандиозному плану, так что к 1637 году испанский гость Париана мог выразить свое восхищение «образцовым порядком, в котором они живут». Гетто при каждой перестройке меняло свое местоположение, но всегда держалось ближе к стенам Манилы — «в пределах досягаемости артиллерии», как с удовольствием доложил королю доминиканский священник в 1666 году. В 1594 году доминиканцам была поставлена задача обратить китайцев в христианство, и в пределах китайского анклава они построили церковь Трех королей. Им разрешили строить из камня, и получалось так, что всякий раз, когда Париан горел, церковь неизменно «спасалась от этого Содомского пожара», как выразился один священник, когда Париан был охвачен пламенем в 1628 году. Святой отец заявил, что пожар «был карой Небес за столь ужасные грехи, которыми эти китайцы-язычники навлекают на себя гнев Божий». Немногие китайцы обратились в христианство, поскольку это означало необходимость стричь волосы на европейский манер и носить бобровую шляпу. Большинство не были готовы так глубоко погрузиться в испанскую культуру. Среди новообращенных выбирали старосту Париана. Однако после пожара 1628 года губернатор Манилы заменил китайского старосту испанским чиновником, который назывался protector de lossangleyes — защитник сангли, филиппинских китайцев.

Население Париана выросло, по официальным данным, до 20 тысяч, хотя фактическое число китайцев в Маниле и ее окрестностях, возможно, было минимум вдвое выше. Без них испанцам не удалось бы построить свою колонию. В конце концов, торговцы, которые возили экспортные товары из Китая, составляли меньшинство; остальные китайцы как раз и обеспечивали испанцам привычный образ жизни. Это были торговцы зерном и овощеводы, портные и шляпники, пекари и бакалейщики, кондитеры и аптекари, плотники и ювелиры. Они поставляли бумагу, на которой писали испанцы, ловили рыбу, которую те ели на ужин, и перевозили их покупки. Без них испанцы не смогли бы жить, как подобает офицерам, священникам и благородным людям. Китайских трудяг называли сангли — это искаженный испанский аналог китайского названия, хотя до сих пор не выяснено, какого именно. Стандартная этимология выводит сангли ovshengli, «извлекающие прибыль», но существуют также варианты shanglu, «бродячие торговцы», или changlai, «приезжающие регулярно» — собственно, что и делали китайцы к немалой выгоде испанского сообщества. «Факт остается фактом, — признал губернатор Антонио де Морга в 1609 году, — без этих сангли город не может существовать и содержать себя, потому что они мастера на все руки и хорошие работники, которые трудятся за умеренную плату».

Для бедных китайцев из Фуцзяни Манила была Золотой горой (такое название по схожим причинам давали городам на западном побережье Северной Америки в XIX веке; его также можно перенести как Денежная гора). Они бесстрашно выходили в море, чтобы заполучить хотя бы толику этого богатства. Их смелость произвела впечатление на китайского чиновника береговой службы Чжоу Циюаня, который вел записи в 1617 году. «Эти убогие торговцы смотрят на огромные волны под открытым небом так, будто невозмутимо стоят на вершине высокого холма; разглядывают топографию незнакомых мест так, словно прогуливаются возле собственных домов; и относятся к иностранным вождям и военным свысока, будто перед ними мелкие чиновники, — замечает он с благоговейным трепетом. — Они чувствуют себя вольно на океанских волнах и обращаются со своими лодками так, как если бы те были полями», — именно с полей и поступало богатство. Впрочем, Чжоу добавляет, что эти люди склонны силой отвечать на любую попытку вмешаться в торговлю и совершенно безразличны к законам и судам, которые стремятся их ограничить или наказать, но в целом он был настолько потрясен их мужеством мореходов и искателей удачи, что не мог сдержать своего восхищения. «Эти гребцы на плоскодонках — настоящие морские леопарды бурлящего океана».

Весной 1603 года чиновник императорского двора, сборщик морских таможенных пошлин в Фуцзяни, алчный евнух Гао Цай, решил проверить слухи о золотой горе Манилы и отправил туда делегацию для расследования. Это был беспрецедентный шаг, поскольку китайское законодательство запрещало должностным лицам пересекать границу или отправлять делегации за пределы страны без специального разрешения. Гао мог позволить себе игнорировать такие правила. Он был личным назначенцем императора, и ему было поручено собрать как можно больше серебра для личного кошелька своего патрона (десять лет спустя Чжоу Циюань и другие региональные чиновники все-таки добились отзыва Гао за коррупцию, когда дело дошло до уличных беспорядков).