Читать книгу 📗 Ведьмы графства Эссекс - Блэйкмор А. » Страница 58

Во-первых, я убираю с его лица подушку. Я не смотрю на него. Мне кажется важным не смотреть на него. На подушке кровь. Я кладу подушку на кровать, запачканной кровью стороной вниз, и взбиваю ее, хорошая девочка. У меня не выйдет легко переместить его, поднять обратно на кровать, придать телу естественный вид, чтобы все выглядело так, будто он умер во сне. Нет. Это займет слишком много времени. Библия возвращается к изголовью, с короткой благодарственной молитвой святому Иоанну. Взять ключ из ящика, в котором он его хранит. Хранил. Это единственный ключ, и теперь он мой.

Стоять, убийца. Первая дилемма: воспользоваться ли ключом и закрыть спальню Хопкинса снаружи? Им придется выбить дверь или сломать замок – пройдет некоторое время, прежде чем его обнаружат. С другой стороны, это сразу же вызовет подозрения – запертая дверь, да еще снаружи, а изнутри нет ответа.

Я принимаю решение не запирать ее. Спускаюсь в его кабинет, на ногах только чулки, я ступаю почти невесомо, осторожно, чтобы не задеть бокал, все еще лежащий возле кресла, не споткнуться в потемках о книги, разложенные тут и там. Крадусь. Стол. Здесь он держит деньги. Я беру его деньги, бархатный кошель с деньгами, по меньшей мере двенадцать фунтов, нет времени пересчитать, но на первый взгляд здесь достаточно, чтобы заплатить Ричарду Эдвардсу за всех его чертовых околдованных коров, и даже еще останется. Я беру его книгу, старый плащ для верховой езды, шнурую ботинки. Молюсь, чтобы в этот ранний час меня никто не заметил. Вторая дилемма: как иначе объяснить мое исчезновение, если не предположением, что я приложила руку к смерти господина? Получается, я привлекаю к себе внимание как раз тогда, когда мне меньше всего этого хотелось бы. Возможно, если мне повезет, все подумают, что Дьявол, использовав меня как инструмент мести, наконец избавился от меня. Возможно, если мне повезет, доктор Крок докажет, что он добрый человек (я надеюсь, что он такой) и попытается потянуть время, чтобы меня начали искать как можно позже. И вот я пробираюсь по мрачным пустым улочкам Мэннингтри, и не вижу ни души, и ни единая душа не видит меня, слава богу.

Мимо «Королевского оленя», мимо причала, и вот я иду вдоль Стоура. Господи, пусть это проклятое место забудет обо мне. Пусть оно позволит мне уйти.

Небо светлеет, и скоро я уже вижу легкую рябь на медленно текущей синей воде – сквозь высокие камыши, увенчанные светлым хлопковым пухом, в которых укрываются воробьи, дикие утки и гусыни, откладывающие яйца. Нужно быть осторожной и смотреть, куда ставить ногу, потому что здесь мягкая болотистая почва. Тело ломит от усталости, но я не позволяю себе чувствовать ее. Мой разум сверкает, как монета, которую поставили на ребро и закрутили. Я вижу, как рассвет зарождается над полями, за толстой башней дедхемской церкви.

В этот предрассветный час я уже иду по полутемной Хай-стрит в Дедхеме; дома здесь больше, отстоят от мощеной дороги и увиты плющом. Магазины еще закрыты, но я нахожу извозчика, направляющегося в Ипсвич, который разрешает мне разместиться между ящиков. Поначалу я сижу напряженно, с прямой спиной, судорожно вцепившись в бархатный кошель, но наше мерное движение по залитым водой полям вскоре убаюкивает меня. Извозчик не позволяет себе вольностей, задает мало вопросов и осторожно будит меня, когда мы прибываем в Ипсвич. Я прикорнула на левом боку, укрывшись плащом, но ему должно быть видно мое расцарапанное горло. Он не берет с меня плату, и я принимаю это за верный знак того, что я либо выгляжу очень плохо, либо, напротив, очень хорошо.

На оживленных улицах Ипсвича я держусь в стороне ото всех, от мужчин и женщин, готовясь услышать это словосочетание, это имя – Разоблачитель ведьм, – но ничего такого не слышно. Никаких воплей или криков за моей спиной. На солнечной рыночной площади смешались запахи овощей, фруктов, свежесрезанных цветов. Улыбающиеся лица. Я воображаю, как послеполуденный свет – а сегодня прекрасный безоблачный день – проникает в окно спальни Хопкинса и золотит его обмякшие необнаруженные ноги, бледные необнаруженные щеки. Блестки в его волосах. Эта картина действует на меня умиротворяюще.

Настолько, что я нахально покупаю в лавке тряпичника алый жакетик с отделкой из черной ленты и меняю чепец на белый кружевной платок с вышитыми веточками розмарина (розмарин обозначает память). Я больше не выгляжу как Ребекка Уэст или впервые выгляжу как Ребекка Уэст. Но я выбираю себе имя Ребекка Уотерс.

Еще я покупаю устриц, вишню и пиво и нахожу местечко на берегу реки, где устраиваю изрядное пиршество. Вспоминая о том, как я запустила в него Библию, я начинаю смеяться. Две женщины, проходящие мимо в это время, смотрят на меня довольно странно.

Это вышло случайно на самом деле. Я могу считать это случайностью, если я так решу. Как господин Идс решил считать случайностью меня.

34. Лондон

Еще одна повозка – от Ипсвича до Лондона, восемьдесят с лишним миль, и я не собираюсь здесь задерживаться надолго. Но я успеваю своими глазами увидеть собор Святого Павла – по-моему, он какой-то серый и весьма грязный и в переходах спят бродяги, и успеваю своими ногами постоять на мосту, Лондонском Мосту, наблюдая, как лодочники пытаются проскользнуть под ним в высшей точке прилива, будто ручейники по течению, – похоже, для них это своего рода состязание, которое кажется мне рискованным и глупым. И еще мне кажется глупым, что для такой кучи народа у них всего один мост. Мне попадается много бедняков и много богачей, но я не боюсь ни тех, ни других, потому что, пусть мне мало лет, но я успела побывать в темнице, ничего не имея, кроме того, что на мне было, и самым гнусным образом солгать графу Уорвику, что, судя по всему, делает меня немного знающей жизнь.

Я ловлю обрывки бесед, жалоб подмастерьев (а их здесь много, и подмастерьев и жалоб) или слышу вдохновенные речи проповедников, или треп проституток о каком-то парне в чудесном лимонно-желтом плаще, который прошел мимо меня на улице, но совсем никаких новостей из Мэннингтри или о Разоблачителе ведьм. Говорят о Кромвеле и Пиме, о полковнике Рейнсборо, звучит много имен, и я ощущаю, что все они должны быть мне знакомы, мне, Ребекке Уотерс, светской женщине и гражданке Новой Республики. Впервые я ощущаю очарование денег. С одиннадцатью футами у бедра, увесистыми, словно свиное сердце, все, что хочу, может стать моим, и это: карамельные яблоки, сиреневая лента и горсть маленьких шелковых маргариток – хочу пришить к шляпке, которой у меня нет, книжечка стихов, купленная у собора Святого Павла только потому, что у нее очень красивый, будто мраморный, переплет. В самом деле «свобода» значит «деньги», а если кто-нибудь будет рассказывать вам противоположное, это означает, что у него уже полно и того и другого.

Теперь к югу от реки. Корабли, пришвартованные в Детфорде, гораздо больше тех, что я видела прежде, черные, с позолотой на шпангоутах, на носу и корме, с развевающимися вымпелами, едва видимыми сквозь толщу смоляного дыма, дыма от топок и бог знает еще от чего, в этой кипучей портовой жизни. Собачье мясо. Странная еда. Передние части кораблей нависают над причалом, надо мной, будто огромные туши драконов, покрытые коркой из моллюсков, карнизами и прекрасными женщинами с длинными синими волосами, и я люблю каждый – «Бриллиант», «Антилопа», «Лавр» – целиком, от смотрового гнезда до киля. Я незаметно протискиваюсь сквозь толпу, вслушиваясь в незнакомую речь – французский, голландский и еще другие языки, которые я не смогла бы назвать даже под пыткой.

На один большой галеон ведут людей в цепях. Мне любопытно посмотреть, потому что я слышала, что в Новый Свет привозят людей из Африки, как рабов, но эти люди ничем не отличаются от тех, что могли бы жить в Эссексе, или Лондоне, или где бы то ни было еще в Англии, только они грязнее (хотя ненамного). Они полуодеты, длинные волосы свисают до плеч, на некоторых дорогие рубашки, только порванные и грязные. Под складским навесом двое мужчин курят трубки, один из них, должно быть, заметив мой взгляд, смеется и говорит: «Шевалье – люди короля, люди короля», – а его сосед смеется еще громче, когда я вздрагиваю и отхожу подальше. Он говорит мне, что это солдаты королевской армии и парламент отправляет их на сахарные плантации на Барбадос, продает их. Он снова смеется. Обнажая мелкие желтые, как у собаки, зубы. Я чувствую себя как-то неуютно, будто увидела что-то, не предназначенное для моих глаз – зубы, как у собаки, и закованных людей, – но все это происходит совершенно открыто, на оживленном причале, и люди бросают лишь мимолетные взгляды на эту печальную процессию.