Читать книгу 📗 Конвой - Юнссон Торстен » Страница 23

За несколько дней до этого пассажиры видели айсберг. День стоял довольно туманный, но было понятно, что появилось с ними рядом — по тому, как конвой снизил свою обычную скорость до примерно четырех узлов, не больше, и по тому, что на пару часов в воздухе стало намного холоднее, почти как в конце зимы.

Вода выглядела спокойной и металлически-серой, и из-за плотной дымки море приобрело светлый полированный блеск, походивший в медленной мертвой зыби на алюминиевый. Айсберг вплыл в конвой, он выглядел маленьким, серым и хрупким, плывя между двух колонн в обратном направлении. Но когда он очень медленно перевернулся в воде, стало видно, как он громаден и тверд. Он тяжко опрокинулся в море, оставив глубокие водовороты далеко от видимого глазу ледяного островка, а из воды поднялся грозный и твердый синий лед.

Пассажиры, стоявшие у релинга, вырезанные из тумана темным контуром, наклонясь вперед, смотрели на него. Он долго был виден, но потом ускользнул так далеко за корму, что силуэт потонул в дымке. К ночи в воздухе снова потеплело. Теперь они были на пути на юг.

Сегодня такой же вечер, прошло несколько недель. Трава высохла на июльской жаре и во дворе кажется днем почти изжелта-белой, а в свете керосиновой лампы, падающем по вечерам из окна, под которым я пишу и который наверняка хорошо заметен с моря, она бледно-серая, как луна. Круглые сутки морской ветер несет над островом прохладную и соленую влагу, волны накатывают на наш beach и спадают. Днем и ночью я слышу дыхание воды; то же самое море, что поднимало и опускало «Бараму» в течение девятнадцати дней, которые я провел на борту два года назад.

У меня нет здесь соседей кроме Теда, которого я знаю не особенно хорошо, но я давно знаком с его живописью, и от этого он чуть-чуть больше знаком мне, чем остальные. Паренек, три раза в неделю приезжающий на машине из магазина, широким быстрым разворотом через мой двор, резко тормозя, — Эдди, к нему я тоже довольно сильно привязался. Он так по-американски непредвзят; он принимает как должное то, что мы, оба являясь людьми, имеем нечто общее, и поэтому неизбежно и то, что найдется что-то общее с ним. В остальном я довольно одинок, но меня это не тяготит; это приносит мне удовлетворение. Это состояние не тяжкой неизменности, а временной уютной затененности.

Большую часть своего времени я провожу за письменным столом. Но до полудня я каждый день спускаюсь к пляжу и пару часов лежу на солнце и читаю. С обеих сторон от меня пляж, который почти не беспокоят купальщики, мягко выгибающийся к краям и продолжающийся за ними, на этой стороне острова немного народу, а те, кто есть, никогда не заговаривают и не зовут на коктейль до полудня, в этом смысле американцы ведут себя здесь, как европейцы. По вечерам я спускаюсь к дороге забрать почту, в жестяном ящике у дороги она чаще всего находится. Это «Таймс» и иногда письмо от моих друзей в Нью-Йорке — большей частью американцев, с удовлетворением констатирую я, потому что знаю, как тяжело бывает иммигрантам, когда они ищут своих.

По вечерам, когда я спускаюсь к почтовому ящику, темнота очень плотно лежит над вересковыми зарослями и из высоких кочек травы резко скрежещут цикады и затихают, когда к ним приближаешься. У меня с собой фонарик, иногда я пытаюсь посветить под углом в тра-ву, чтобы увидеть какого-нибудь особенно хриплого и визгливого Сигети [75]; но эти музыканты анонимны. Почти каждый вечер на западном горизонте происходит какой-то фейерверк и каждую ночь над островом в строгом порядке летят самолеты. Теперь они больше не пугают меня, как случилось в первую ночь здесь.

Вечерами, спускаясь за письмами, я обыкновенно ощущаю лень и тепло в висках; перед ужином я выпил пару мартини по методу, с которым меня познакомил и который так горячо рекомендовал мистер Эзра во время нашего совместного пребывания на борту «Барамы». Мартини облегчают приготовление пищи, которое в противном случае не слишком меня привлекает. Обычно я немного сижу у дороги и размышляю, перед тем как пойти домой, не у самой обочины, потому что очень неуютно, когда свет фар бьет в лицо, если из-за поворота за почтовым ящиком появляются автомобили, а еще потому, что другие гостящие летом на острове никогда не сидят у обочины, задумавшись, и возможно, если заметят тебя, остановятся и спросят, не нужно ли немного подвезти. Так я сижу и смотрю вверх, на звезды, названий которых не знаю, и чувствую, как ветер из тех мест, где движутся звезды, дует мне на виски. Слышно, как затихает прибой, далеко и слабо, а когда поднимается ветер и волны тяжело накатываются на берег, это похоже на медленные, слабо вибрирующие удары по большим листам металла из кузницы где-то вдалеке.

Потом я иду домой с толстым коричневым свертком «Таймс» подмышкой и письмами, если они есть, в кармане. Передо мной лежит дорога, бледно различимая на расстоянии нескольких метров и пропадающая затем в темноте, цикады по-прежнему на своих местах среди кочек. Я прохожу мимо окна Теда, и оттуда падает свет, почти слепящий, когда идешь в темноте; но внутри, наверное, ходит его жена во всей своей индейской наготе, и будет утомительно слушать беспокойную беготню за одеждой за сетчатой дверью, и смешно стоять снаружи в тени и поворачиваться спиной и поднимать голову, глядя на звезды. Поэтому я прохожу мимо; и вслед за изгибами дороги созвездия медленно отворачиваются от меня и так же медленно поворачиваются обратно ко мне. Потом я переваливаю через горку и вижу высокий узкий дом и свет керосиновой лампы, падающий через кухонную дверь из моего кабинета и буро стоящий перед окном кухни, почти пылая обжитостью. Высокая трава касается моих ног, когда я оставляю хрустящий гравием серый ковер дороги и вхожу на кочковатый двор, и так я становлюсь одинок полностью и на этот вечер прощаюсь с возможностью с кем-либо поговорить.

После того как я войду, и дверь из сетки с металлическим грохотом захлопнется за мной, я, наверное, немного просмотрю написанное за день. Возможно, я приготовлю грог и потом сяду с карандашом и бумагой и сделаю некоторые заметки, вроде тех, которые пишу сейчас; и немного поразмышляю, чем продолжу завтра, когда вставлю лист в пишущую машинку.

Я думаю, многое из того, что я пишу, — в точности так, как было; а другое стало яснее и однозначнее, чем казалось тогда. Я вижу себя самого: как я перемещаюсь среди людей, о которых, возможно, знаю меньше, чем воображаю; еще я вижу свой собственный контур. Отчетливее всего я вижу, как избегаю многого существенного; и мне представляется, что то во мне, что избегает, — это как раз то, что делает меня выжившим.

И я снимаю летние дни, как снимают одежду, которую не помнишь, как надевал. Иногда обнаруживается, что новая кожа выросла на местах, которые были слишком хрупки и изранены, чтобы осмелиться подумать, что под ними. Цикады всю ночь торчат под окном и ни о чем не подозревают. Когда я слышу, что приближается эскадрилья, я выхожу на крыльцо и слежу взглядом, как красные и зеленые точки превращаются в фонари и как загораются белые и как виднеются крылья, тонкими, стремительно мчащимися облаками. Они всегда пролетают над островом ночью, и я их не боюсь.

После того как я постою немного снаружи и посмотрю, как прямо под звездами пролетают самолеты и моторы стихают, всегда слышен ветер, и я вижу, как выступают из темноты мягкие пышные кроны соснового бора. Я стою неподвижно, прислушиваясь к ощущениям, и замечаю, как мое дыхание и пульс, хотя они и быстрее, резонируют с медленным дыханием прибоя. Я слышу легкий шорох волн, скользящих вверх по склону песчаного пляжа; но как они скользят обратно, мне не слышно. Ветер проводит большой, легкой, теплой ночной рукой по кронам сосен.

Я вхожу и тщательно закрываю за собой дверь, и когда оказываюсь внутри, чувствую улыбку, сразу появляющуюся у меня на лице.

Наверху, в спальне, по-летнему влажно и прохладно, и через открытые окна большая кровать и прохладная простыня пропитались запахом соленой воды.