Читать книгу 📗 Конвой - Юнссон Торстен » Страница 26

— Мне нужно забрать жену и дочь, — сказал Еврин и встал, дружелюбно улыбнувшись компании, славировал к барной стойке и заплатил.

— Выпьем еще по одной? — спросил Банана. — Мы еще успеваем.

— Better not [96], — сказал поляк.

— Конечно, успеваем, — ответила девушка и они остались сидеть, пока бар пустел и все его шумное содержимое стекало по лестнице. Когда стало тише, они услышали, как дует ветер и хлещут по передней палубе волны.

Каждый раз, когда «Барама» кренилась на правый борт, поляк чувствовал, как тело тяжелее опирается на упертые в подлокотники руки. Джон скользил со своим большим подносом по бару, без усилий приводя в равновесие тесно и неровно поставленные стаканы.

Когда они спустились в столовую, бортики на краях столов, не дававшие фарфору съехать на пол, были подняты, а белое полотно скатертей смочено водой для лучшего сцепления. Другие пассажиры, как перетасованные карты, выглядели не так, как наверху в баре. Пол медленно поднимался, затем резко опускаясь. На столах были расставлены суповые тарелки, и суп медленно кружился в них, как танцующие менуэт медузы.

За шлюзом затемнения салона лежала смоляная ветреная тьма. Дверь вырвалась из рук Боровского и захлопнулась за ним. Он схватился за релинг; палуба резко накренилась вправо и он споткнулся и ударился больным коленом, но не сильно. Он постоял, наклонившись вперед, держась за место удара, на лице — прохладная водяная пыль, потом пошел наверх по палубе, поднимавшейся все круче. Спасательный жилет он натянул поверх плаща, и тот трепыхался теперь за плечами. Темнота начала бледнеть, теперь он четко различал релинг, за который держался. Он пошел дальше, мимо затемненного салона и темных иллюминаторов кают. Обогнул округлость, и ветер задул ему в спину, так что спасательный жилет облепил его, он снова зашел за угол и оказался с подветренной стороны. Он двигался дальше, пока не дошел до двери салона по правому борту; из большого помещения, где было светло, тепло и много голосов, наружу не проникало ни отсвета. Он обвил руками стойку, дав телу подниматься и опускаться вслед за вздымающимся морем.

Сквозь ветер, рокот машин и гул воды вокруг судна и удары винта, вибрировавшие под подошвами, когда лопасти через одинаковые промежутки времени били по воздуху, был слышен шум разрезаемых носом волн, и их белые гребешки расходились наискосок, проведенные мелом через темноту к поперечным полотнам волн, пока не стирались и не исчезали.

В конвое не было видно ни одного огонька, «Барама» могла бы плыть через Атлантику одна. Люди на борту, находившиеся внутри, где свет, могли быть чем-то, что ему приснилось. Он сам мог бы просто мимолетно присниться им, и если бы он перелез через релинг, когда опирался на него в громадной, медленно переворачивающейся внезапной темноте, и сполз бы по крутому боку судна в воду, никто не заметил бы этого; никто бы этого не услышал и никому бы не вспомнилось, что он присутствовал в этом сне, был одной из этих темных немногословных фигур.

Он пожал плечами и улыбнулся этой мысли: утраченная юность может вернуться и так. Исчезнуть сейчас, добравшись сюда с такими усилиями; и он вспомнил о стариках Гольдманах, с которыми время от времени пересекался в Варшаве, пока те жили в маленьком домике в гетто на углу, так напоминавшем Старый Город, и которых не застал на Паддингтонском вокзале, как и в Кардиффе, когда «Барама» собиралась отходить; только на борту он узнал, что с ними случилось.

«Барама» тяжело вздыбилась и, подождав, подалась и глубоко опустилась в море, заливая во-дой обшивку. Поднялись, хлеща по лицу, водяные брызги. Теперь, когда я выбрался, думал он, мысль о том, что все можно прекратить, давно мне не приходила, за исключением четко просчитанного плана на случай, если меня схватят. Сделать это по другой причине — роскошная, мирная мысль, которая появляется, когда жизнь хоть как-то гарантирована, когда она принадлежит тебе полностью: тогда можно выпустить ее из рук.

Правый локоть его лежал на релинге, и теперь во тьме он разжал над водой ладонь и дал большому, мягкому, белому легкому шару выскользнуть из руки, и тот невидимо упал в воду, и Боровский следил взглядом, как он со скоростью девять узлов полетел к корме. Из-под носа снова выбросилась волна, белая и шипящая, шлепнулась о воду, стерлась и исчезла в темноте.

Что-то, слабый белый огонек, на мгновение мелькнуло на горизонте, и он смотрел туда и не знал, не показалось ли ему, но больше оно не появлялось. Он уставился в темноту; диафрагма прижалась к релингу, когда «Барама» опустила нос, волна от которого разошлась, тяжело зашумев.

Кто-то двигался в его сторону по прогулочной палубе, темная тень, твердым шагом приближавшаяся с крутого склолна. Он различил горб спасательного жилета, туманно светившийся и не черный в темноте: это был кто-то из команды. Он прошел мимо, ничего не сказав.

Для меня с этим покончено, думал Боровский. Я уезжаю от этого прочь. Я стою здесь один и полностью с этим покончил, с каждой милей еще одна нить перерезается. Почему я не могу перестать ощущать это. Я не вернусь. Для меня с этим покончено. Со мной этого никогда больше не произойдет. Я знаю, от чего не могу избавиться. От того, что я видел за длинной оградой и в вагонах рядом с ней. Как назывался городок по соседству, как он назывался, городок, я не помню. Я не помню названия города. Я никогда их больше не увижу, подумал он, со мной больше не произойдет ничего подобного, мне не нужно снова это переживать, думал он, но тут их голоса пронзили темноту и обступили его, затопляя, и он услышал выстрелы, сухие щелчки позади, сгоняющие их вместе, и они теснили друг друга на сходнях к товарному вагону, он слышал прерывающийся звук толпы и голосá, голоса — голоса катились друг по другу, растоптанные, разорванные голоса, голоса, пока они не перестают существовать и дверь не задвигается снова, задушив звук, — и он стоит на вышке охраны и сглатывает дурноту вниз по пищеводу, и холодный пот стекает с висков по щекам, — и он выпустил релинг из рук и провел ладонями по лицу, и прошел вперед, пока не почувствовал кожей ветер: со мной этого больше никогда не случится, сказал он и набрал в рот ветер, и снова почувствовал под ногами палубу и как немного заболело в раненом колене.

Потом он повернулся и почувствовал, как спасательный жилет с силой ударил его по рукам сзади, и пошел обратно на подветренную сторону, и встал там, опершись на релинг.

Волна, шумя, расходилась от носа, темнела, ломалась и исчезала, когда была уже далеко. С подветренной стороны бурлили белые волны. Винт поднялся из воды и хлестал воздух, бормоча машинами и сотрясая судно.

Волна расходилась от носа в море и исчезала.

— Ай ком аут оф рум дор, I almost fell over [97], — сказал Еврин. — Жена, она лежит на спине. Так надежнее. Но ей не плохо.

— Играйте уже, — сказал доктор. Отблески его красноватой лысины медленно двигались вслед за крутившейся в кардановом подвесе на потолке лампой.

— Совершенно нет смысла страдать морской болезнью, — сказал Техас, явив зеленому сукну очередную карту.

— Я отметил, — сообщил секретарь дипмиссии Гогенлебен, — что волны следуют определенному ритму. Сначала бывает две слабых, затем одна более сильная, затем две слабых и более сильная, и наконец — две слабых и одна необычайно глубокая и мощная, девятая. Это как в стихосложении.

— Как в стихосложении, — сказал доктор.

— Это, должно быть, была девятая, — сказал Леклерк. На столешницах в салоне бортиков не было, и когда «Барама» опустилась в этот раз, стакан ньюфаундлендца заскользил, остановившись через пару сантиметров.

— Плесни немного грога на сукно, — сказал доктор.

— И все же это занимательная последовательность, — продолжил секретарь дипмиссии. Он умоляюще оглянулся, но никто на него не смотрел.