Читать книгу 📗 Шлюха - Аркан Нелли

А то, что на пляже во мне распознают шлюху, волнует меня меньше всего на свете, очевидность торговых операций, совершаемых относительно моей особы, меня ничуть не смущает, но клиентов, возможно, да, в общем, могла бы смутить, если бы они умели стыдиться того, что не обольстили женщину, а купили ее, но, быть может, им нравится лишний раз выставить напоказ свою покупательную способность, может, они хотят щегольнуть этой молодкой рядом с собой, потому что она дорого стоит, или, быть может, они считают, что женщины могут любить кого угодно, что они бегут как маленькие щенки, за первым встречным, готовые отдать ему всю свою любовь и нежность, жалкие твари, понятия не имеющие об уродстве и глупости, и они были бы вправе так думать, потому что почти так оно и есть, но я опять несправедлива, они не так убоги, как я утверждаю, я хочу сказать женщины, шлюхи и телки, с их косностью и слабостью, со всей этой тошнотворной податливостью, существуют женщины сильные и деятельные, это все скажут, все таких знают, тем лучше для них, и для вас, если вы таких знаете, в сущности, это я больная, раз не умею рукоплескать тому, чем не умею быть, сильной и деятельной, это не ваша проблема, если я смотрю на мир из постели моей матери, из глубины ее жалкого сна, сна женщины, которая ждет того, что никогда не случится, поцелуя прекрасного принца, прошедшего сквозь колючие дебри, чтобы добраться до нее, превратившего свою жизнь в путь к ней, но он никогда не придет, потому что его нет и никогда не было, но было бы лучше, если бы она решила, что он умер по дороге, где-то среди ненасытных растений, было бы лучше сказать моей матери, что он оказался в плену у камыша, чтобы она могла умереть, воображая, что была безумно желанна, что ее неудавшаяся жизнь не удалась вовсе не из-за нее самой, а из-за кого-то другого, кому было суждено сгинуть ради нее, Спящей красавицы, умершей оттого, что слишком долго спала.

А я не сплю, не могу спать, как мне спать, когда она у меня на руках, я могу только думать о ней и беситься, что она спит вот так, вынуждая меня проживать две жизни, и свою, и ее, вынуждая делать дважды все то, что она не сумела сделать с моей разгуливающей по свету вагиной, с моим телом, которое могло бы понести ребенка любой нации, и к чему бы это привело, думаете вы, вот так совокупляться без счета, словно это цель жизни, а была бы она удовлетворена моей жизнью, которой я живу ради нее, сумела ли бы порадоваться чужим излишествам и тому, что жила ради этого, ради меня, чтобы позволить мне таскаться из постели в постель и переигрывать тысячу раз момент ухода, чтобы ложиться и сразу же вставать, ну, почти, после нескольких ласк, покидать постель прежде, чем ее сон настигнет меня, покидать еще до того, как станет невозможно там оставаться, потому что с годами она потеряет свою память о беспрерывной любви, примет форму моего ухода, и в тот день я смогу сказать, что мне это удалось, я бы целую жизнь потратила на этот подвиг, покинуть тысячу мужчин, забыть их имя в тот самый миг, как только встану с постели.

Трудно думать о клиентах по одному, их слишком много, они слишком похожи друг на друга, как и их комментарии в интернете, неотличимые одно от другого тявканья, одни и те же слюнявые восклицания, she has such a nice ass but she has fake boobs [1], впрочем, у них и имена одни и те же, или почти, Джек, Джон и Питер у англоязычных, Пьер, Жан и Жак у франкофонов, и, в конце концов, у меня нет желания думать о них так, я хочу сказать, по одному, я и без того теряю слишком много времени, давая им кончать, да это и ни к чему, я только еще больше запутаюсь и меня затошнит, я предпочитаю думать, что речь идет всегда об одном мужчине, что это одно и то же мужское лицо без прошлого и без будущего появляется оттуда, из-за двери, и уходит в никуда, я хочу думать, что это всегда один и тот же член, который я всякий раз одинаково ублажаю, и, вернувшись вечером домой, отчетливо помню только деньги, я говорю любому, кто хочет слышать, сегодня я заработала столько-то денег, и пересчитываю купюры одну за другой, много раз подряд, чтобы как следует проникнуться этими деньгами, взявшимися здесь ниоткуда, сто семьдесят пять плюс триста двадцать пять долларов, надо еще пересчитать, пока не останется одна-единственная цифра, которую я разлагаю на части, на множество вещей, которые надо купить, новое летнее платье и сумочку к нему, новые тени для век от Шанель, что продаются в Итоновском центре, накладные ногти и лак для них, цветы для балкона и удобрение для них, сами видите, мне хватит на два дня, в течение которых можно не вспоминать о Пьере, Жане и Жаке, два дня, чтобы выбросить Джека, Джона и Питера из головы, чтобы не думать ни о чем, кроме денег и того, что надо купить, словно мне до смерти этого хочется, словно платье, косметика и цветы заменят в моей жизни то, что мне надо забыть.

Но порой это выше моих сил, я имею в виду забыть, свести клиентов к одному-единственному мужчине, а потом и к одному члену, порой они занимают слишком много места со своими причудами, забываешь даже, что у них есть половой орган, видя, до какой степени они не в себе, хочется плакать вместе с ними, потому что это единственное, что тут уместно, и в такие моменты я думаю уже не о деньгах, невозможно думать о деньгах в такие моменты, можно думать лишь о том, что никогда не сумеешь забыть, как убого мужчины любят женщин, и о собственной роли в этом убожестве, о предназначенных нам безысходных ласках и о замыкающейся вокруг нас комнате, и я говорю, что даже если очень сильно зажмурить глаза, если только это и делать, на все зажмуривать глаза, даже если убежать очень далеко, убегать всю жизнь, ничто не заставит нас забыть эту опустошенность, которая объединила шлюху и ее клиента, ничто не заставит забыть это безумие, увиденное с такой близи, что его и не признаешь, не сразу, по крайней мере только когда остаешься одна и не можешь не думать об этом снова и снова, как в тот раз, когда дверь закрылась за Майклом-псом, мужиком шести футов ростом, который хотел, чтобы ему выдавливали глаза большими пальцами, я ничего о нем не знаю, потому что он никогда мне ничего не рассказывал, и, если хорошенько подумать, ему бы понадобилось слишком много времени, чтобы поведать мне всю цепочку событий, в конце которой он пришел к тому, что стал кончать от обращенного к нему презрения и мастурбировать, представляя себе, как его пинают ногами, не зря же его зовут псом, как забыть этого человека, который визжит и скулит, как животное, и просит, чтобы я его била по лицу и кричала, чтоб он не смел спускать, тебя не просили на меня смотреть, собака, опусти глаза и лижи, бери, будешь знать, и что же это за личинка такая собачья, что за пес, у которого встает несмотря на все побои, несмотря на всю нелепость этого возбуждения от боли и стыда, от того, что он мне, шлюхе, показывает самое грустное из представлений, безграничную преданность раба своему хозяину, а потом, чего уж там, как после таких картин не почувствовать омерзения, как не выискивать того, что кроется под костюмами всех этих мужчин там, на улице, когда они идут на работу, помахивая кейсом, который придает им солидность, как сдержать тошноту от учреждений и контор, в общем, от всей этой системы, где псы корчат из себя деловых людей, и если бы однажды я с ним столкнулась снаружи, в настоящем мире, вне этой комнаты, я бы отвернулась из страха, что не увижу в нем ничего ненормального, из страха, что не замечу признаков безумия и сама немного сойду с ума, ну да, разве не сумасшедшей надо быть, чтобы бить людей только потому, что они об этом просят, разве не личинкой надо быть, чтобы вот так блудить с псами, вплоть до того, что начинаешь забывать, до какой степени разучилась отказывать в чем бы то ни было, вплоть до того, что перестаешь понимать, что во всех прочих случаях сама становлюсь сукой, пресмыкающейся личинкой, которая скулит, когда ее об этом просят, и опускает голову, когда ей дают деньги.