Читать книгу 📗 Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна

Как это нередко случается с разлюблёнными, Ёжиков, пройдя серьёзный винно-водочный курс практической реабилитации, стал искать сложносочинённую диву среди одноклеточных барышень, но тщетно: год за годом, программку за программкой, новую жизнь (транслит) — он думал, будто начинает ту с нуля, — за новой жизнькой. Дошло до того, что любое проявление нежности отзывалось в глубинах «смежной» его шкурки жестокой ломкой; банальная психосоматика, ну да — сначала горло сводит, потом — желудок, кишки… Вся природная теплота ушла, не спросившись, в иголки: словечки на «це» и «ску», да даже нейтральное «абнимаyou» приводили всё чаще в бешенство. Техничные же «па», отягощённые таким малоприятным нюансом, как дои посткоитусный трёп, не воодушевляли тем паче: дух противился всему простому и внятному — противился до тех самых пор, пока персонаж наш не стягивал-таки трусики с новенькой пассии, принявшей, как всегда, непристойное его предложение с рабской скоропостижностью. Статистика, впрочем, всегда расставляла убранные корректором точки над «ё» — расставила и сейчас: минус десять миллионов самцов, «согласно последней переписи», — вот и вся сказка на ночь, detka; дошло до меня, о великий калиф…

Всё чаще закидывал Ёжиков виртуальные удочки в иллюзорную Сеть — пожалуй, это было б и впрямь пошло, кабы не так смешно. Госпоже Ли, скажем, срочно требовался «нижний для аренды жилья». «Внимание! — подмигивала латексная бабища с кнутом в руках. — Я — госпожа! Доминирующая и властная, сделавшая наклонности профессией! Бью аккуратно, но сильно. Sic! Квартира надолго. Рассмотрю срочно все варианты. ЗД, порка, бондаж, бытовое рабство, ФФ…» — что такое ЗД, Ёжиков догадался, аббревиатурка же ФФ поддалась расшифровке не сразу, и он поспешил перейти к другому окошку face-ленты, не обратив внимания на цвет — «Интересы и цены в профайле: без лишних вопросов, плиззз». Скука какая, пригладил иголки Ёжиков, и, поведя носом, снова переключился: «Могу станцевать для вас забавный стрип-данс, — подмигивал кареглазый вьюноша. — М, Ж, М+Ж, Ж+Ж, М+М… Включаем вебку?» Попадались, конечно, и иные искатели, но и от них не было толку: «Встречусь с состоятельным господином, — писала шатенка, похожая на молодую Анук Эме. — Почему с состоятельным? Те, у кого нет денег, хотят только их, а те, у кого они есть, хотят только чувств…» Ёжиков не знал, может ли он причислить себя к состоятельным, — с точки зрения сетевой Анук, — господам; впрочем, надо ли? Цена вопроса, упакованная в романтический фант, убивала весь romantic, ну а это — «сегодня. сейчас. москва. хочешь? пиши. не развод, не мужик, ничем не больна. просто хочу. так бывает» — и вовсе не обсуждалось… В общем, Ёжиков наш чихнул раз, чихнул два да и загрустил — и так сильно, что пребывал в миноре сем (си, си: чёрная тональность) аккурат до тех самых пор, пока внутренний его голос не приказал ему решить бабьи лица. Ну да, «решить», «прощёлкать» всех этих самок, словно задачки, а потом сверить данные с ответами в конце учебничка: см. стр. ***, далее опускаем.

Утром, выпроводив незапланированную — нарисовалась в полночь, не выгонять же — сетедиву (третья подряд Марина), Ёжиков снова забрался в Сеть. «Если граждане всерьёз обеспокоены невозможностью идентификации собственных останков в случае авиакатастрофы, — сообщалось в новостях, — они могут проделать любые необходимые процедуры в частном порядке и передать свои анализы крови, зубные снимки, отпечатки пальцев и любые другие данные в ***». «Твою мать! Вот же!» — что именно вот же, он, впрочем, уточнить не успел: «Взрыв неустановленного взрывного устройства — тридцать девять погибших, семьдесят восемь раненых». Взрыв взрывного… — журналюги! — в самом верху страницы…

Ёжиков потёр глаза — поплыло моментально.

Что такое, в сущности, десять лет? Десять лет без Ната́линьки, которую видел он последний раз аккурат восьмого августа, в день её тридцатипятилетия? Четыре слога, На-та-линь-ка — вдох-выдох, выдохвдох, — а ведь он без них пластилиновый!

Ёжиков видел себя, бегущего по эскалатору, видел, как перескакивают лапки его со ступени на ступень, как колет его шкурка пахнущий по́том — он ненавидел это словечко — пассажиропоток, видел, виде-ел, как кто-то, бывший некогда им самим, чуть не расшиб лоб о стеклянную дверь и не врезался в одну из торговок цветами, коих было тогда на Пушке великое множество… Секунду спустя, уже на улице, он, услышав взрыв, замер. «Сто двадцать два ранено, семь погибло, шестеро скончались в больнице» — присвистнут газеты, а Ната́линька лишь качнёт головой: «Да ты счастливчик!» Через полгода, в феврале, ему опять повезёт, и он не станет шестнадцатым раненым в переходе на «Белорусской»… Ну а сейчас… да что, что сей час? Склонившись над ноутбуком, Ёжиков потёр виски: жив? умер? ни жив ни мёртв? Третье, пожалуй, ближе всего к истине! «Тела двух шахидок-смертниц найдены на месте происшествия… два килограмма тротила… второй и третий вагоны поезда с головы состава разрушены…»

Его всегда коробило от этого вот с головы состава: ну да, фишка гниёт с головы… Ну да, он слышал, будто шахидок накачивают таким чудодейственным миксом, как героин, пиптин натрия да аммониевая кислота (две доли), но что ему теперь до того?.. Вдруг она — ОНА — и впрямь обошла этот священный Кайлас? Вдруг — отдраила карму? Вер-ну-лась? Зашла утром в метро?..

Ёжиков набрал номер горячей линии; когда ему сообщили, что тела Наталии Леонидовны Стрешниной — нет, не обнаружено, — у него затряслись руки. Позвонил катафальщику — вышло не вовремя: сросшийся за ночь с геймерскими (новояз) девайсами, он старательно — стекающая по спине капелька пота, полуоткрытый рот, покрасневшие глаза, — переходил на новый уровень. «Жив», — выдохнул Ёжиков, понимающий, впрочем, что приятель его едва ли спустился б в подземку — в свободное от похорон утро тем паче: всё, что интересовало его после ухода из профессии, это машинка да игры. «Я бог! — признался он както Ёжикову. — Я это с д е л а л! Прошёл!» — Ёжиков тактично кивнул: сохраниться как вид на работке, исчисляющей срок годности анимы парой лет… да, это вызывало смешанное с ужасом-ligth удивление. Так некогда удивила и ужаснула Ёжикова высветившаяся на перронном табло надпись «ПУТЬ 1»; так озадачил итальянский автобус с оранжевым словечком catazza, да, пожалуй, бело-голубое убожество «ПАРСЕК-ТРАНС» на дверце маршрутки, стыдливо припаркованной около их рiдной больнички — шоферил Ёжиков на «скорой» без малого восьмой год, и ни о каких скафандрах с летательными аппаратами, как и катафальщик, боле не помышлял.

«Не думать! Главное не думать!» — подумал-таки Ёжиков, засеменив к ближайшему супермаркету: Марина-3 — скучный евростандарт с приемлемыми минусами и мини-плюсами — оказалась весьма прожорливой. Надпись на пакете, в коем болталась полчаса спустя нехитрая снедь, ввела Ёжикова в лёгкий ступор: «50 кг. Приобретая наши пакеты, вы не только сохраняете здоровье своё и своих детей — такой, да, такой порядок слов был, — но и поддерживаете отечественного производителя». Олэй! Он, Ёжиков, поддержал так называемую отечку на пять рэ: ту самую так называемую отечку, которая, как сообщили недавно, позволила и этому самолёту тоже потерять высоту да совершить жёсткую посадку в лесу, не долетев километра до взлётно-посадочной. Ту самую, о-о, которая помогла оторваться крылу и надломиться в двух местах — фюзеляжу… Серебристый лайнер ТУ навернулся на лету, вспомнился кошмар пионерии, потому что в фирме ТУ выпускают ху… Ёжиков чертыхнулся и зашагал к дому: да и куда ещё? А вскоре произошло то, что произошло — должно же это было когда-то случиться! Все предыдущие дамы — даже Ната́линька, да-да, даже она, — сошли как-то на нет. Ёжиков — страшно сказать — увлёкся. Ещё страшнее — влюбился (по-настоящему). Но самое страшное, что всё это здорово попахивало служебным романом. Да что попахивало! Она звалась Аннушкой…