Читать книгу 📗 Освобождение Агаты (сборник) - Веселова Наталья » Страница 134

Оказалось, Ася подбила подружку самостоятельно ехать в Петергоф «на фонтаны». Они всей семьей ездили туда летом, и впечатления оказались для Аси неизгладимыми. Может, она считала, что в Петергофе вечное лето, кто знает… Ася помнила, что нужно сесть в электричку на Балтийском вокзале — через улицу — и ехать до конечной станции. У них тогда, летом, так получилось, что электричка шла только до Петергофа, и Ася это запомнила. И вот, зимой дети сели в поезд. Только конечной станцией у него оказался Сосновый бор, куда они приехали через два с лишним часа. И, пока питерская милиция искала их трупики по подвалам и чердакам, они тоже терпеливо искали свое лето: золотые статуи и невиданные фонтаны. Потом, сделав основательный круг, они случайно вновь оказались на вокзале, где сели и заплакали. Там и нашла их та девушка — ополоумев от счастья и засуетившись, Лидия не догадалась спросить ее имя, как, впрочем, не позаботилась пригласить гостью в дом и хотя бы напоить чаем. Девушка заподозрила неладное, увидев двух одиноких малышек, и расспросила их. Глотая слезы, дети все честно выложили. Более того, Ася даже знала свой домашний адрес: еще давно Лидия заставила дочь на всякий случай заучить его, как считалку, наизусть. И девушка решила не связываться с милицией, чтоб детей там не потеряли окончательно. Она просто дождалась очередной электрички — а ходили они очень редко — и доставила детей по указанному адресу… В тот день у Лидии появились первые седые пряди. И ради чего? А ради того, чтобы эта самая найденная Ася спустя тринадцать лет снисходительно втолковывала матери:

— Что ты понимаешь? Какие там еще интеллектуальные запросы? Не хочу больше жить в дерьме. Не-же-ла-ю, понятно? Хочу — как человек, как женщина! Чтоб и шубы, и бриллианты, и Карибское море — да не в восемьдесят лет, когда пора уж гроб присматривать, а не шмотки! А сейчас — с самого начала и навсегда! Он отморозок, говоришь? Нет, мамуля, отморозки это те, которые до пятидесяти лет вкусней карамельки ничего не пробовали и пробовать не хотят из принципа…

«Может, лучше было бы, если б она тогда совсем потерялась?» — вдруг пришла Лидии страшная мысль. «Ра-аз… раз-два-три… Ра-аз…» — отозвалась нога.

Говорят, женщина не может без любви. Чепуха. Вот она, Лидия, живет же — и ничего.

— Нашла, о чем думать! — упрекала мама. — Такие муки для тех, кому заняться нечем, кто дурью мается. А у тебя муж, дом, дети — знай, поворачивайся! Станешь трудиться по-настоящему, так и страдать некогда будет!

Это оказалось правдой: Лидия вовсю поворачивалась, и времени не оставалось не только страдать, но и задуматься! А если задуматься, то у нее не хуже других: вон, хоть ту же Юльку взять! У нее муж как из плаванья вернется — и сразу ну с женой скандалить! Ревнует, видите ли. Так орут, что через два этажа слышно. И это называется — любовь? Нет уж, пусть лучше, как у нее, Лидии: тихо, спокойно, никто на нервы не действует… Правда, есть на работе Игорь Игнатьевич, но…

— И думать забудь! — категорически приказала мать. — Муж на сторону ходит — это еще ничего. Натура у них такая кобелин… тьфу ты, полигамная… А вот если жена — то все. Прощай, семья…

Конечно, прощай, согласилась про себя Лидия. А как же без семьи? Поэтому в тот далекий теперь зимний вечер, когда вдвоем с Игорем во время аврала им пришлось засидеться в офисе за компьютером допоздна, и он сказал, что давно любит ее, что всю жизнь ждал именно такую женщину, — она мягко, но решительно дала понять, что с ней такое не проходит: у нее семья, и это все… А ведь как нравился ей Игорь! Да что греха таить — и по сей день нравится. Но она устояла и еще устоит, сколько потребуется, потому что семья — главное. Самое главное, что бы ни случилось. И лучше не думать том, каким взглядом провожает ее каждый день Игорь, в то время как муж смотрит в телевизор или газету с гораздо большим интересом. А она для него вроде стенки. Хоть и банально, но лучше не скажешь. И зовет он Лидию не иначе, как «Мышь». Девичья фамилия у нее была Мышина. Сначала Петя называл ее «Мышонок» или «моя Мышка». Все правильно — она была молоденькая и хрупкая — его Мышка. А теперь повзрослела, заматерела и постепенно превратилась в Мышь. И уже не его — зачем ему мышь? — а так, вообще, ничья мышь. А Игорь называл Лидунькой, верней, порывался называть, но она сразу пресекла: зачем? Только раны разъедать.

С новым стоном Лидия села в кровати и принялась яростно крутить стопой во все стороны, изо всех сил растирать ее. Но несмотря ни на какие манипуляции, неумолимо, как ледяная вода, каплющая на темя (была, говорят, такая казнь в Китае), умеренная боль приходила и уходила: ра-аз…раз-два-три…ра-аз… Но зато Лидии хотелось теперь есть. Есть — не спать, тут ей боль не помешает. Она встала и, пошатываясь, отправилась на кухню. Петя и Ася уже ушли оттуда смотреть телевизор, но в раковине, как и предполагала Лидия, в беспорядке громоздились грязные тарелки и чашки, вперемешку со сковородками, вилками и ножами. Все было покрыто жиром. В Лидии сработал было инстинкт хорошей хозяйки: вымыть — вытереть — расставить — немедленно!!! — и, подчиняясь ему, она рефлекторно рванулась к раковине. Но застыла, положив руку на кран. Ее вдруг охватило туманное безразличие ко всему: да пропади она, эта посуда… Рушься все, она хочет только спать… И стучит уже не только в ноге под косточкой, но и в висках, и, кажется, в затылке… Когда людей пытают бессонницей, они теряют сознание. Хорошо бы и ей потерять сознание и хоть сколько-нибудь времени не чувствовать эту проклятую боль. Вот отпустило: раз-два-три… Вдруг навсегда? Нет, вот опять, неуклонно, как рок: ра-аз… Говорят, в застенках теряли сознание через пять дней после начала пытки. Неужели и ей придется ждать пять дней, чтобы забыться?! Но она же не в застенке — она пойдет к врачу! Завтра — обязательно!

В прихожей опять защелкал замок, что означало появление сына Стасика. Через минуту, в куртке и грязных кроссовках, он ввалился в кухню и, не обращая никакого внимания на бессильно привалившуюся к столу мать, широким движением распахнул холодильник, извлек оттуда кастрюлю с супом и грохнул ее в центр кухонного стола. Мурлыча что-то невообразимое, он ухватил первую попавшуюся ложку и, как ни в чем не бывало, принялся хлебать холодный суп прямо из кастрюли, жадно причмокивая и утираясь рукавом. Он усиленно делал вид, что ничего сверхъестественного не происходит, и возвращаться домой без пяти минут полночь для него дело вполне обычное, а предкам давно следовало бы привыкнуть к подобной самостоятельности сына.

Лидия наблюдала за ним сквозь легкий туман, который начал образовываться вокруг нее еще в середине рабочего дня, и теперь был уже почти заметен на глаз, как ей казалось. Она натужно соображала, как сейчас должно поступить. Накинуться на сына с упреками, как же еще — но до чего же не хотелось!

— Где ты был? — с усилием начала она, мучительно ожидая следующего укуса боли.

— Там меня уже нет, — весело ответил Стас.

— Ты что, совсем, что ли, с ума сошел? — Лидия говорила глухо и медленно, по обязанности, не вкладывая чувства. — У тебя выпускные через месяц… Вступительные через два… Неужели ты не способен думать ни о чем серьезном?.. Вот провалишь, загремишь в армию…

— Да не загремлю я ни в какую армию, — отмахнулся сын от мамы, продолжая шумно хлюпать над кастрюлей. — Надоело, достала…

— Да ты же ни одного экзамена не сдашь с таким трудолюбием! — слабо отбивалась Лидия.

— Ну, на платное пойду.

«Ра-аз… — нахлынуло в ногу. — Раз-два-три… — отпустило.

— Для этого тебе нужно было родиться в семье новых русских, — хмуро пошутила она.

— А-а… — опять махнул рукой сын. — Извернешься… Ты этой армии боишься больше, чем я сам. Ну, продашь что-нибудь и либо отмазу мне купишь, либо на платное пристроишь. А я что — лох, что ли? В школе надрывайся, потом в институте пять лет… Жить-то когда? Ладно, все, я спать пошел…

Лидия поникла, почти упала головой на стол. Стас сказал абсолютную правду. Родители уже приняли бесповоротное решение продать несколько доставшихся в наследство ценных фарфоровых статуэток и дать взятку — не на платное отделение, а за поступление на бюджетное. Лидия даже озаботилась узнать «черную таксу» в выбранном институте и пришла к выводу, что сумма ей по зубам. Посвящать сына в детали данной комбинации родители считали преждевременным: он мог расслабиться вконец и сбросить последние, весьма условные оглобли… Но семнадцатилетний юнец походя раскусил родительскую хитрость, как гнилую семечку, — и со спокойным цинизмом довел это до сведения матери. И ничто не дрогнуло в нем, не шевельнулось. А чего ради и шевелиться-то? Ведь он давно и очень просто скинул мать со счетов… Неужели она вырастила такую сволочь? А может, это теперь норма, все так живут, а она просто отстала и плетется, так сказать, в хвосте истории? А будущее как раз за такими, как Стас, — самоуверенными, безжалостными, готовыми мать родную перешагнуть? Господи, что же это тогда за будущее такое? Уж лучше и не дожить до такого будущего!