Читать книгу 📗 Ру-бандит - Шамсон Андре

— Верно, — заключает бесседец, — правда, вместо ожидаемой грозы солнце показалось со стороны Ля Серанна и стало жечь нам спины. Как говаривал мой отец: «Из-за двух-трех бочек паршивого вина, чахотку заработать недолго».

Только мы начали, Ру тут как тут: он спустился с горы по виноградным террасам.

— Ты очень кстати, — говорит ему отец.

— Урожай убирать — работа добрая, — отвечает Ру.

— А вот корзины таскать — нет, — усмехается сестра.

— Ладно, — соглашается Ру, — таскать буду я… не женское это дело.

Конечно же, я не видел Ру с начала войны и не знал, что ему сказать; я не сердился на него, нельзя злиться на человека за его убеждения, он поступает по совести, но Финиельс об этом сказал лучше меня.

Так вот, держу я осла под уздцы на входе у виноградника, и отец, видя, что мы стоим в замешательстве, решает заговорить первым:

— Парень ногой не владеет.

— Тогда, — говорит Ру, — пусть побережется, я понесу корзины и заодно спущу тележку до проселка.

— Вести осла и сам могу, — замечаю я, — тут особых усилий не надо…

— Ну, хочешь, — предлагает Ру, — я буду срезать грозди и носить корзины, работа пойдет быстрее… а то замочит дождем виноград, и он пропадет…

Весь день Ру трудился на наших террасах, как батрак. Лишь в полдень мы устроили перекус, Ру поел вместе с нами, говорили мы не много, так как погода все больше портилась. Около четырех пошел дождь, и мы как раз заканчивали сбор урожая. Ру спустился с нами до проселка; он вызвался понукать осла, тот упирался, испугавшись грозы, и не хотел идти…

У проселка Ру сухо попрощался с нами, а когда отец напоследок еще раз поблагодарил его за помощь, ответил:

— Считайте, вместо второго сына.

Он имел в виду моего брата, воевавшего в Салониках.

— Ру помогал другим работавшим в горах, — вновь заговорил Финиельс, — это его и сгубило. В начале октября он провел несколько дней с лесорубами на горе Люзетт — вязал дрова в небольшие вязанки и спускал их на веревке.

Однажды, помню, возвращаясь из Гренуйе, я проходил там, мимо утеса Рокпертюз. У его подножия вижу хуторянина из Вернеды с сыном, они принимают вязанки буковых дров и грузят их на повозку:

— У вас что, поденщик там? — спрашиваю я их.

— Еще какой, свое дело знает! — смеются они, — с таким вязанка не сорвется.

Я следил за веревкой: в равном расстоянии друг от друга вязанки спускались, набирая скорость; словно камень, со свистом неслись они вниз и урядились о веревочный стопор. Работа кипела, даже минуты промедления не было — молодой вернедец не успевал снимать вязанки. Казалось, что дрова спускает бывалый лесоруб.

Вернедцы продолжали смеяться, а потом старший сказал мне:

— Это Ру на горе — мы вместе наделали вязанок, а теперь он их оттуда отправляет.

Сверху, с утеса Рокпертюз — со стометровой высоты спускалась одна связка дров за другой. И глядя на это, я чувствовал, как сердце мое наполняется радостью оттого, что Ру занимается своим ремеслом, приносит пользу, отстаивает свое право жить…

С тех пор он все чаще появлялся в долине и работал везде, где только можно, а люди в деревнях стали про это рассказывать и пересказывать. Людские толки дошли до жандармов — не по злому умыслу, а скорее по чьей-то глупости. Сами знаете, иной человек не может держать язык за зубами: явится в Сен-Жан, а трактирщик у него все выведывает — что там в горах происходит. Я и сам как-то услышал: «А бандит наш снова при деле». Ну, и тому подобное.

Итак, во второй вторник октября мы заготавливали каштаны. В этот день обычно жандармы дежурили у реки, и мы их не ждали. С самого утра мы занимались сушильными ящиками для очищенных орехов, и около пяти часов нам вдруг сообщают, что жандармы поймали Ру недалеко от перевала Музуль… Деревня всполошилась, все жители собрались вместе, чтобы обсудить новость.

Мы не хотели в это верить: нам казалось, что Ру уже ни в чем не виноват и жандармам больше нечего ему предъявить. Но какое дело до того, как нам кажется, мы ведь думаем, что напрасно жандармы ловят тех, кто самовольно удит рыбу, рубит дрова или без света едет по лесу, сажали бы лучше в тюрьму сплетников, лицемеров или злодеев… Но за всем этим стоят приказы и жандармы их выполняют, а мы ничего поделать не можем…

Это оказалось правдой: Ру-бандита в самом деле схватили у перевала Музуль. Больше получаса жандармы караулили его, пока он разговаривал с двумя хуторянами, которые пасли овец на небольшом лугу, что поднимается до самого перевала. Когда Ру вышел к дороге, жандармы поймали его и сразу же кратчайшим путем направились в Сен-Жан, чтобы никому не попасться на глаза…

Как они догадались, где Ру? Этого я не знаю, но говорят, его выдала местная девчушка. Ей тогда не исполнилось и двенадцати лет; она пошла к источнику у дороги за кувшином свежей воды, увидела Ру с двумя музульскими пастухами и… вполне могла рассказать об этом жандармам, но не по злобе.

Сейчас она повзрослела, уже и замуж пора, а не глянется никому — словно порча на ней… Может, не держат на нее зла люди, но сторонятся, будто осквернилась она…

— Я бы с ней говорить не стал, — встревает бесседец, пусть хоть кругами ходит…

— Про то, что было дальше… мне особо сказать нечего. Из Сен-Жана Ру отправили в город, потом судили. Приговор вынесли уже после заключения мира, мы знаем только, что он постоянно твердил: «Хоть убейте, но я никого убивать не буду…» Ру приговорили к двадцати годам; какое-то время он пробыл в Ниме, затем его перевели в другую тюрьму на берегу моря в районе Бордо. И вроде бы там все его любят…

— Да, за отвагу и проницательность даже назначили кем-то вроде помощника надзирателя, — добавляет вдруг из глубины комнаты жена Финиельса.

После прихода мэра она держалась в стороне, но судя по тому, как она гремела тарелками и кастрюлями, я понимал, что она нервничает, настроена решительно и следит за каждым словом мужа.

— Приговор для Ру не слишком суровый. — заявляет мэр, — парню тридцать, отсидит двадцать лет и еще успеет пожить. Есть надежда, что он проведет остаток своих дней дома…

— Лучше бы вернулся домой прямо сейчас. Мать и сестра Амели заждались его, на весь хутор у них всего две пары рук, а за двадцать лет без подмоги земля Совеплана превратится в пустошь…

— Старшая сестра Ру больше не живет в Совеплане, — поясняет Финиельс видя мое удивление, — и если углубляться в детали, то выйдет еще одна долгая история… а мы здесь не для того, чтобы болтать про любовь…

Девушка собиралась замуж за возчика из Сент-Этьенна, и началась война. Жениху Бертену пришлось идти на фронт, как и другим, поначалу’ его родители не хотели и слышать о свадьбе — из-за Ру. Только представьте, каково было девушке.

С матерью и сестрой приходилось терпеть людские оскорбления из-за выходки брата, но еще больше она страдала от одиночества.

Год с лишним Бертен не давал о себе знать. Потом между ними завязалась переписка, и как-то раз, получив увольнение, он пришел к ней в Совеплан… хотел помириться, но его отец, патриот, награжденный медалями за участие в разных кампаниях, сержант колониальных войск, был непреклонен. Между сестрой Ру, этим парнем и его семьей вышла ужасная распря, и мучениям бедной девушки не было конца… Но мало-помалу дела наладились, и после войны они все-таки поженились — без торжества, словно их семьи носили траур; после свадьбы сестра Ру уехала из Совеплана жить в Сент-Этьенн…

Мать и сестра остались в горах одни, и это большая беда — обихаживать землю у них не хватает сил, и с каждым годом она все больше дичает. Такой земле, как эта, нужны крепкие руки; ее силой отобрали у гор, и те только и ждут, как бы вернуть ее обратно.

Мой прадед застал времена, когда в Совеплане стояла одна лишь овчарня. Семейства Ру и Трезик осели там, и в середине прошлого века на месте пустоши была уже чуть ли не деревня: три хутора, несколько амбаров, родник и водохранилища. На гумне молотили столько зерна, что с лихвой хватало на три семьи. На ярмарку привозили сыры, масло и каштаны; зимой делали деревянные башмаки, овечьи хомуты и колокольца. Играли свадьбы, рожали детей…