Читать книгу 📗 Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон

— Насколько серьёзно дед был связан с мафией?

— Дело совсем не в этом, — говорит Лайла.

— А в чём?

— В том, что я не понимаю, почему Джим всё время должен быть рядом. Они никогда не стали бы друзьями, если бы Гэри не женился на его сестре.

Она объясняет: её жених Гэри — красивый врач, живёт в Тивертоне и свой единственный выходной проводит за научными опытами с дочерью в саду. А Джим — инженер, у которого ни одна девушка не задерживается дольше месяца, поэтому он вечно ко всем подкатывает.

— Даже ко мне, — говорит она. — Он мне, типа, юбку подарил на день рождения. Ну разве не странно?

— Не знаю. Тебе нужна была юбка?

— Гэри спросил ровно то же самое. А я ему: да какая разница, нужна мне была юбка или нет! Зачем брату жены моего жениха дарить мне юбку на день рождения? Она даже не нормальная юбка.

— А какая юбка нормальная?

— Ну, такая, которую можно купить женщине и это не будет странно.

— По-моему, такой юбки не существует.

— Это была какая-то деловая юбка. Из тех, что покупают в Macy’s или где-нибудь ещё, чтобы носить с таким же жакетом. А когда я показала Гэри, он просто сказал: «Да, по-моему, Джим не понимает, как покупать женщинам подарки».

Фиби нравится, как Лайла изображает Гэри. Похоже, голоса ей удаются.

— Говорит: «Лайла, этот человек покупал родной сестре тампоны оптом каждый раз, когда на них были скидки в Costco».

— Вообще-то это мило, — говорит Фиби. Её отец в основном делал вид, что месячных у неё не существует, поэтому и Фиби делала вид, что их нет. Выбрасывая тампон в мусорное ведро, она чувствовала себя преступницей, словно избавлялась от окровавленной туши. Отец не додумался вставлять в ведро пакет, поэтому она часто смывала тампоны в унитаз. Раз в год унитаз засорялся. Она знала, что виновата сама, но смотрела на отца с вантузом и молчала.

— Гэри тоже так подумал, — говорит она. — Гэри такой врач. Он во всех по-настоящему видит только хорошее.

— Мой опыт общения с врачами… несколько иной.

— Ну, может, он просто слепнет, когда дело касается Джима. После смерти Венди Джим целый год мыл им посуду, возил его дочь в школу, когда у Гэри не было сил, — и теперь Джим вечный герой. Как и Венди. Это мёртвая жена.

Слова «мёртвая жена» тяжело падают к ногам Фиби.

— Позволишь предложить другую формулировку? — спрашивает Фиби.

— Да её серьёзно иначе не назовёшь, — говорит та. — Имя произносить нельзя. Стоит его произнести, у кого-нибудь обязательно полный нервный срыв. Иногда у его дочери. Часто у меня. Но всё равно.

Лайла сжимает бутылку вина, снова смотрит вниз, на свой праздник.

— Сидим мы все, допустим, на пляже, нам хорошо, и вдруг Джим ни с того ни с сего: «Помнишь, как Венди пыталась сделать воздушного змея из пивных банок?»

— Это возможно?

— Судя по всему, он не полетел, — говорит Лайла. — Ладно, я понимаю. Для него я замена умершей сестре, и он хочет, чтобы я всегда об этом помнила. Но это моя свадебная неделя. И я никак не могу избавиться от жуткого чувства, что Джим всё-таки как-нибудь её испортит. Ну, если ты его не опередишь.

Лайла снова обводит приём биноклем, словно ищет Джима. Находит и тревожно прищуривается.

— Господи, Джим что, серьёзно клеится к моей матери?

Она передаёт бинокль Фиби.

— Которая из них твоя мать? — спрашивает Фиби.

— Которая выглядит так, будто сейчас отправится на «Танцы со звёздами».

— Можно поконкретнее?

— Вообще-то это очень конкретно, — говорит Лайла. Но потом указывает на женщину в жёлтом платье.

Даже в бинокль Фиби видит лишь мужчину и женщину, которые разговаривают с бокалами в руках. Время от времени Джим наклоняется к её матери, кладёт руку ей на плечо. Но на особый флирт это не похоже. Скорее на семейную беседу.

— По-моему, они просто, ну, разговаривают, — говорит Фиби.

— О, с моей матерью «просто разговаривать» не бывает, — говорит Лайла. — Из неё вечно льётся какой-то бешеный поток информации: вот я только что прочла новую книгу о Гауди, а теперь перескажу тебе всё дословно. И отец тридцать лет сидел и терпел, пока наконец не взорвался и не заявил, что ненавидит модернистское искусство. Он признался нам в этом на смертном одре. Разве не ужасно?

— Подожди, что? — спрашивает Фиби. — Твой отец на смертном одре признался, что ему не нравится модернистское искусство?

— Именно, — говорит Лайла. — Позвонил из больницы, попросил включить громкую связь. Мы все собрались вокруг, ведь никогда не знали, какой звонок окажется последним. И он такой: «Дорогие мои, в конце жизни каждый человек должен примириться со своей истинной природой. Пора и мне». А мама такая: «Ты уверен, что это хорошая идея, Генри?» А отец: «Я всегда презирал модернистское искусство, особенно кубистов и всё, что было после».

Особенно он винил Пикассо: тот придал респектабельность всему движению, отказавшемуся изображать действительность в живописи.

— Может, в других семьях это и не было бы великим признанием, но весь брак моих родителей, по сути, держался на том, что они такие щедрые, благородные покровители современного искусства, — говорит Лайла. — Первую картину маме купил отец.

Они влюбились, вместе покупая искусство. Прославились, собрав одну из важнейших в стране коллекций современных художников. Каждый год жертвовали пятьсот тысяч долларов Национальному фонду искусств. Всё это придавало смысл миллионам, которые её отец зарабатывал на утилизации отходов. Помогало осмысленно взглянуть на мусорные полигоны, которыми он владел по всей стране.

— И вдруг выясняется, что всё это он затеял, только чтобы поначалу произвести на маму впечатление, — говорит Лайла. — А дальше — целая нарезка маминых монологов: её мать была права, ни за что не следовало выходить за мужчину настолько старше, который буквально занимается мусором, да как он смеет называть что-либо хламом, тем более кубизм, и теперь-то она понимает, что надо было выходить за Грегори Ланкастера, двоюродного брата её кузена, как советовала мать. Потому что кто теперь в дураках? Грегори-то ещё жив.

Фиби смотрит в бинокль и видит, как Джим отходит. Ждёт, изменится ли что-нибудь в лице матери Лайлы. Интересно, тяжело ли ей быть одной на этой свадьбе после смерти мужа. Тревожится ли она о том, с кем будет говорить дальше? Сколько придётся простоять в одиночестве?

— И теперь мама уверена, что я, выходя за Гэри, совершаю такую же ошибку, как она, — говорит Лайла.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне говорит! Когда надерётся в два часа дня, так прямо и говорит: «Лайла, не обязательно выходить замуж только потому, что отец перед смертью мечтал увидеть твою свадьбу. Какая разница? Он уже умер!» А потом заводится: может, мне стоит ещё подумать, прежде чем, как она, выходить за пожилого мужчину, который занимается отходами.

— Я думала, Гэри врач?

— У отца были мусорные полигоны. Гэри — гастроэнтеролог. Совершенно разные профессии. А мама: «Я и говорю, оба занимаются отходами. Два человека, чьё призвание — помогать стране разбираться с её дерьмом».

Лайла на мгновение умолкает, словно глубоко о чём-то задумалась. Может, обо всём пути собственной жизни.

— Можешь представить себе мать, которая с тобой так разговаривает?

— Моя мать умерла, — говорит Фиби.

— А. Ну, тогда тебе повезло. Моя мать только и делает, что произносит монологи, — говорит Лайла, словно сама сейчас занята не ровно тем же. — Именно поэтому речи на свадьбе ей не будет. Я всё твердила: «Мам, матери невесты вообще не полагается выступать». А она: «Да, и почему, как мы думаем, Лайла? Почему, по-твоему, мужчины всегда хотели, чтобы мать невесты молчала?»

Невеста делает ещё глоток.

— А я ей: «Дело не в мужчинах! Дело в тебе! С чего мне доверять тебе речь? Ты просто надерёшься, встанешь там и начнёшь рассказывать, что Гэри для меня слишком старый, или ещё что-нибудь!»

Фиби гадает, долго ли Лайла может говорить, не получая ответа. И снова думает: может, вот она, разница между детством с матерью и без. Мать помогает поверить, что всем хочется услышать каждую твою мысль. Мать помогает говорить не думая. Позволяет доверять даже самой ужасной версии себя, кричать, орать и плакать, зная: после всего этого мама по-прежнему будет любить. Подростком Фиби то и дело поражалась тому, как ужасно её подруги обращаются с матерями. А матери терпели: знали, что порой и сами ужасны. Матери тоже совершали ошибки.