Читать книгу 📗 Вскормленная - Бродер Мелисса

– Вот. Глава двадцать седьмая

– Жевательные конфетки кошерные, – сказала Мириам, когда мы стояли в кинотеатре в очереди к кондитерскому ларьку. – «M&M’S» тоже, хотя они молочные, и мне, строго говоря, час надо подождать после ужина, потому что мы ели мясное. Но я не буду.

– Уверена, что Бог тебя простит. Он сам любит «M&M’S».

Подошла наша очередь, мы у прилавка.

– Какой у Бога любимый вкус «M&M’S»? – спросила я у мальчика, который нас обслуживал. С виду ему было лет двенадцать, и он не врубился.

– А?

– Претцель, – ответила я сама.

– Наверняка, – подтвердила Мириам со смешком.

– А у нас нет претцеля, – огорчился мальчик. – Только арахис и без ничего.

– А, проклятье, – сказала я.

– Тогда пусть будет арахис, – решила Мириам. – И самая большая вишневая кола.

– Значит, вот каково быть взрослой? – спросила я, собирая конфеты с прилавка.

– В смысле?

– В смысле, можешь делать, что хочешь?

Она взяла свою огромную газировку, сомкнула на соломинке накрашенные губы.

– Ну да, – сказала она, будто это самая очевидная вещь в мире.

– Во как?

– А что? Ты разве не делаешь того, что хочешь?

Такая она была симпатичная, стоящая тут, полногрудая сестра купидона, вся розовая, сливочная, медовая и золотая, чистая и сверкающая.

– Не часто, – сказала я.

Пока мы смотрели кино, я обдумывала один вопрос, а именно: хочу ли я трахнуть Одри Хепберн? И поняла в конце концов, что нет. Мне хотелось вот такую черную вуаль, красный костюм, белое пальто. Но желания целовать эти губы у меня не было. Представляя себе ее крошечные сиськи, я думала: «Окей, если попросить, я их оближу. Каждый сосок чуть подергаю. А если всунуть лицо между этими впалыми бедрами и ртом ткнуться в аккуратную вульву с черными волосиками, прямую как стрела, это будет, конечно, приятно – с ароматом „Живанши“, понтово и красиво. Но по сравнению с Мириам – тьфу».

Когда кино кончилось, мы с Мириам оказались в вестибюле кинотеатра возле выхода. Обе молчали, глядели на синюю дорожку, покрытую россыпью падающих звезд и ошметок попкорна. Непонятно было, какие от меня ожидаются действия и ожидаются ли вообще, но понятно было, что мне хочется быть с Мириам столько, сколько это получится. Я пару раз открыла рот – что-нибудь сказать – и снова закрыла.

– Ну, вот, – сказала наконец она, прерывая молчание.

– Да?

– Три осталось. – Она улыбнулась и протянула мне пакет с конфетами. – Бери себе. Ну, окей, пока.

– Пока, – сказала я.

Она вышла.

Домой я ехала на подъеме.

– Правда красивый был ковер в вестибюле? – говорила я вслух. – За всю мою жизнь такого не видала, Мири. Можно тебя так называть? Мири. Мири, Мири, Мири!

Я все время трогала почти пустой пакет, который она мне дала, и улыбалась. Остановившись на красный, достала оставшиеся конфетки и осторожно провела ими по глазам.

Глава двадцать восьмая

Мать перестала звонить. Она больше не заставляла звонить мне других родственников, не посылала погодные предупреждения, не рассказывала истории моего воспитания. Я теперь ежедневно получала лишь одинокую эсэмэску. Очень короткую: привет.

В пятницу: Привет.

В субботу: Привет.

Воскресенье: Привет.

Понедельник: Я тебе послала два купона Bed Bath&Beyond. 20 % от ОБЩЕЙ СТОИМОСТИ и 20 % от одного предмета!! Ради здоровья и процветания!!!

Вторник: Пожалуйста, не забудь реализовать купоны fpr big item. Пылесос, может быть?? Мылесос есть у тебя??

Среда: Привет.

Вот это самое Привет искушало. Отчаянно хотелось ответить: Привет. Ну что плохого, если я в ответ спрошу: Как ты? или даже: Я по тебе соскучилась? Это же так просто, и ничего не значит. Написала привет – значит, у меня с матерью отношения простые, будто это не люк в эмоциональную западню, не сигнал бомбардировки, не пауэрпойнтовская презентация вины – а просто мы с матерью подруги, подруги близкие, будто я из тех дочерей, что могут сказать: Да, мы с мамой лучшие подруги. Такие женщины выводят из себя.

И матери, которые с дочечек пылинки сдувают, тоже меня достают. Не могу я участвовать в их попытках получить мою подпись на свидетельстве о мимимишности деточки. Я видела, как мать ведет по улице своего ребеночка, а тот о чем-то таком болтает, смешно ковыляя, мамочка ему улыбается, потом на меня смотрит, ожидая, что я тоже прелестной крошкой восхищусь. А у меня улыбнуться в ответ не получается.

На следующий день после кино, когда я шла с Аной пить чай, мне хотелось плакать.

«Прости меня, – хотелось мне сказать, когда она мне протянула мою горячую чашку „Харни-н-санс“ и мы соприкоснулись пальцами. – Прости меня».

А еще – «помоги мне».

И я не могла этого не хотеть: одобрения, вот этого чувства прошлых перерывов на чай, когда у меня в животе урчало и я горда была этим урчанием, когда я точно знала, что во мне и сколько. Сейчас мне казалось, что в этой рассчитанной пустоте была полная защищенность, хотя даже тогда я знала, что полной безопасности нет. Эта пустота желудка отодвигала иной вид пустоты, наполненный ужасом и тайной. Сейчас на меня навалилось неизвестное.

– Что ты думаешь? – спросила она.

– О чем? – усмехнулась я в ответ.

Я надеялась, что мы насчет оценки новой стрижки Эндрю. Копна волос инди-рокера за ночь пустила побеги.

– О чае, – пояснила она. – Это «Дарджиллинг», а обычно я пью «Эрл грей».

Я отметила про себя, что она сказала «я», а не «мы».

Подув на чашку, я сделала глоток и почувствовала, как теплая жидкость растапливает никотиновую жвачку у меня между зубом и щекой.

– Класс.

Видимо, сеанс злословия запускать мне.

– Ну так вот. Я тщательно прочла письмо Офера насчет интернализованной мизогинии и безопасных мест, после чего пришла к выводу, что безопасных мест не бывает. От него безопасных.

– А я не читала. Увидела в первой строке «важно!» и удалила сразу же.

– Как ты думаешь, это твоя интернализованная мизогиния удалила письмо?

– Что-то интернализованное точно.

– Он становится заправским активистом поддержки права на аборт, – заключила я.

– Хммм.

Я ее теряю? Я уже ей не нравлюсь? Никогда не умела понять, как ко мне относятся другие. В основном ощущение такое, будто я еду на автомобиле с залитым ветровым стеклом и чужое восприятие не считываю. Снаружи всяческие жесты и хмыканье, а я гоняю и гоняю дворники, но как ни вытирай, а стекло не очищается.

И все-таки мне ясно, что появилось во мне что-то такое, от чего Ана отстраняется. Я отодвинута подальше, уже не гожусь для ее исключений из других. Наше «мы» съеживается, уступая место «им». Она чувствует, что я становлюсь… кем? Какой?

Но во мне растет и ширится великое всехнахпосылание. Я не знаю, что это за чувство – капитуляция, освобождение или полная иллюзия, которая мне в конце концов боком выйдет. Мириам передала мне это чувство, как вливание – или как болезнь. И это здорово.

И в то же время это меня пугает.

Я стала гуглить: «Как остановить голема».

Согласно некоторым еврейским легендам, сделанный из глины или земли голем оживает, когда его создатель обойдет его вокруг, произнеся некую комбинацию букв алфавита и тайное имя бога. Чтобы голема остановить, создатель должен обойти его по кругу в другую сторону и все те же слова прочесть задом наперед.

– Маирим Маирим Маирим Маирим, – шепчу я. – Лечйэр Лечйэр Лечйэр Лечйэр. Ана Ана Ана Ана. Тьам Тьам Тьам Тьам.

Но чувство потерянности не ослабевает. Глава двадцать девятая

– Абсолютно согласна погибнуть в оползне, – сказала я в микрофон. – Типа если убивает немедленно, то я вот она.