Читать книгу 📗 Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей - Сенчин Роман Валерьевич

Она жила здесь почти в полном одиночестве: три-четыре клиента бывало у неё за день, а поговорить было не с кем. Даже с дочкой не поговоришь — она говорить только учится, да и не скажешь ей всего… Ещё какую-нибудь психотравму нанесёшь…

Асим жил в маленьком доме, как почти все местные. Приземистом, традиционно из двух комнат и кухни. Жил с матерью. Как обмолвился в одно из первых свиданий, чуть не женился, но невеста в последний момент уехала на поиски лучшей жизни. С тех пор ни слуху, ни духу. “Пропала”, — подытожил он с жестинкой в голосе.

Сам он эти поиски явно не одобрял, был трудягой. Немногословный и, как казалось Алине, надёжный. Пахал, боронил их каменистую рыжеватую землю, таскал прицепы с удобрениями, сеном, урожаем. И большего не хотел.

Может, оно и правильно...

На пятом или шестом свидании Алина не удержалась и перешла грань. Сама, первая. Погладила, потянулась... Потом ей это аукнулось.

Ещё через два месяца сыграли свадьбу. Скромную, почти стыдливую. Гостей мало, самые близкие, да и то только со стороны Асима. Её родные и подруги юности находились далеко, а здесь подруг она не нажила.

Боялась, что предстоят какие-то национальные обряды, а может, эти глупые и несмешные конкурсы под руководством пошляка-ведущего, но ничего такого не было. Съездили в город, расписались, выпили шампанского на крыльце загса, вернулись в Знойный.

Сидели за столом во дворе под старой корявой вишней, на которой висели последние поздние ягоды... Алина, против воли отключаясь от того, что происходит вокруг, наблюдала за этими ягодами. И две за время застолья сорвались, упали, слабо разбрызгав на посуду и скатерть багровый сок. “Отстирается со скатерти?” — подумалось зачем-то.

Были тосты, короткие, нечастые. Остро пахло тушёной бараниной, которую Алина не любила: у нее дома ели говядину или свинину, а в основном курятину; пили скупо, как бы ради приличия, лишь потому, что на свадьбах принято выпивать. Прикладывались, а не пили. И никаких поговорок и анекдотов, неизбежных на свадьбах драк и скандалов… Всё тихо, мирно, при этом безрадостно.

Раза три-четыре негромко кричали: “Горько!” Асим и Алина поднимались, целовались. Опять же скупо, сомкнутыми губами. У Асима были пухлые, яркие губы, и захмелевшую немного Алину — она прикладываться не умела, пила честно — тянуло целоваться по-настоящему. Но впиться в его губы было неудобно, неловко.

Ждала, когда закончится застолье. Чтобы Иришка, которой занималась, вернее, прятала в доме сестра Асима, уснула, и они с мужем — да, теперь уже с мужем — оказались одни в постели. И в то же время (а может, это потом наслоилось) она чувствовала: совершила ошибку. Не надо было ей выходить за этого человека. Счастья не будет.

Но если и возникало тогда это чувство, то слабое, похожее на сомнение взрослой, уже обжегшейся не раз женщины в том, что судьба дарит ту самую вторую половину. Тут впору усомниться, есть ли они вообще, вторые половины, существуют ли, возможны ли в принципе. Или это просто сказочка, в которую верят из поколения в поколение: вот найду вторую половинку, и заживём...

И ещё одно обстоятельство, привязывавшее её не только к посёлку, а теперь конкретно к Асиму, к этому двору с остеклённой беседкой, которую Асим уже пообещал отдать ей под маникюр-педикюр: хозяйка дома, который Алина снимала, резко повысила цену: людей из ставших небезопасными мест (уже нескольких) выезжало всё больше и больше.

Через несколько дней после свадьбы Алина с дочкой окончательно — точнее, на пять лет, — перебралась к Асиму и его матери.

Поначалу... Да, опять “поначалу”. Но таких “начал” оказалось в её жизни не одно и не два. Поначалу всё шло неплохо. Иришке отвели отдельную комнату, а мать Асима спала на кровати в углу большой, просторной кухни. Она рано вставала, поздно ложилась, обходилась без множества тех вещей, которые необходимы большинству женщин. Даже своей тумбочки или комода у неё не было. Она была уже почти старухой — Асима родила в сорок с чем-то лет, — молчаливой, сухой, суровой.

Она-то и стала причиной развала их только-только складывавшейся семьи. Словно бы выждав тот месяц, что принято называть медовым, она стала нагружать Алину работой, а потом и придираться по мелочам.

Чуть ли не каждый день ей надо было, чтоб невестка мыла полы во всём доме, её раздражали раскиданные игрушки даже в комнате дочери. Ну, а у какого ребёнка в четыре-пять лет они в полном порядке?

Невымытая сразу после еды тарелка вызывала ворчание, пустой бак для воды, сорняки на грядках, невзрыхлённая земля вокруг роз...

Да, всё больше дел по хозяйству становились делами Алины. Её работа воспринималась свекровью как забава, что ли. Хотя денег приносила — Алина вскоре заметила это — куда больше, чем зарплата мужа и пенсия его матери.

Календарной поздней осенью — но здесь было тепло и зелено — она забеременела. Сначала испугалась, а потом обрадовалась: теперь свекровь от неё отвяжется. И тут же испугалась снова: что за жизнь такая, если радуешься вот этому...

Асим, узнав, поднял её на руки и покружил. Поставил обратно на пол.

На следующий день они съездили в женскую консультацию, беременность подтвердили. На обратном пути Алина смотрела в окно на поля винограда, на колки — руслица высохших рек, — пирамидальные тополя вдоль обочины, на поднимающуюся к небу полосу моря, на висящее невысоко, не слепящее глаза солнце. И поверх всего — полупрозрачное отражение своего лица, узкого, скуластенького, с правильным носом и большими распахнутыми глазами. Короткие чёрные волосы — стрижка пикси. Длинная шея. И там, ниже, поджарое тело, размер груди А, размер обуви тридцать шесть. Она из тех, кто из девчонок превращается в старушек, минуя женщин, тётенек, тёток. Хотелось бы превратиться в старушку как можно позже.

Смотрела, думала, и не то чтобы хорошо ей было, а происходило какое-то отъединение от жизни. Вернее, не от жизни как таковой, а от этой, земной, нет — приземлённой, с массой лишних, глупых, пустых дел и забот, с раздражением, спорами — всем тем, что называют негативом.

Вспомнилось то ли со школьных уроков, то ли просто где-то услышанное: “Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда...”

Да знает, знает. Все знают если не труд, то заботу. И птицы, и зайцы, и волки. А человек без забот и этих вроде бы лишних, глупых и пустых дел, которые и составляют основную часть жизни, просто замёрзнет или умрёт с голоду... Вот сейчас хорошо — тепло, на деревьях и в земле ещё остались плоды, а завтра — холод, ветер, пустые ветки. Здесь и в плюс пять можно окоченеть. И как ты без запасов, без крыши над головой или с крышей, но без печки, без тёплой батареи...

Надежды Алины на беременность не оправдались — свекровь продолжала придираться и ворчать, причём тон ужесточился, а частота придирок увеличилась. Они изводили, не давали душе отдыха, ощущения уюта и защищенности. Свекровь обитала в центре дома, на кухне, и её нельзя было миновать, выходя из комнаты, проходя на улицу, в беседку. Беременность ещё крепче привязала (да что там — пришила) Алину к этому дому, но не в роли хозяйки, а в роли работницы. Наверное, какая-то давняя традиция, жестокий закон управлял поведением свекрови по отношению к ней. Дескать: ну, и куда ты теперь, брюхатая, кому ты нужна...

Состояние не позволяло ей быстро и относительно легко мыть полы, следить за огородом, в общем, выполнять дела по хозяйству. И зарабатывать становилось непросто — приходилось отменять или переносить приёмы из-за токсикоза, упадка сил, апатии. Алина ложилась и лежала. Свекровь заглядывала, производила горлом звук, похожий на презрительное хмыканье.

Дочка, если это были выходные, оставалась предоставленной самой себе. Смотрела и смотрела мультики в комнате. Воспитательницы в садике говорили, что она слишком спокойная — никакой инициативы, никакой фантазии. Скажут — делает зарядку, сидит за столом и слушает чтение вслух с постным лицом, играет вяло и скучно.