Читать книгу 📗 Где я - Тонг Куонг Валери » Страница 27

И только гораздо позже, когда мои ноги были вконец разбиты усталостью, я наконец решаю устроить себе перерыв.

Приближаясь к зоне, занятой низкими столиками, замечаю, что Абель уже ушел вместе со всей своей свитой. Остался только один тип, который говорит с Жюстом. Столик загроможден пустыми бутылками и стаканами. У Жюста блестят глаза. Ох, не нравится мне это.

— Вот и ты, — цедит он сквозь зубы. — Мадам закончила свое шоу?

Я подсаживаюсь к ним, вежливо пожимаю руку незнакомцу.

— Пить хочется, — говорю я. — Лучше воды или фруктового сока.

— Мне кажется, что ты умеешь лучше пользоваться своими ногами. Может, они донесут тебя до бара?

Он поворачивается к своему собутыльнику:

— Хочешь выпить чего-нибудь? Не стесняйся, Аньес обожает оказывать услуги и хорошо за это берется, уж ты мне поверь. Эта женщина все доводит до конца. Она и стаканчик тебе принесет, а если малость повезет, бармен еще и сам заплатит за нашу выпивку.

Потом встает.

— Я ухожу. Сваливаю отсюда. Всем привет.

Мое сердце сжимается: я так давно не видела его пьяным! Думала, что уже никогда не услышу этот агрессивный тон, этот внезапно охрипший голос. Что происходит? Алкоголь? Что еще? Я встаю перед ним, беру его лицо в свои руки: я тебя люблю, Жюст, я тебя люблю.

Но он грубо отталкивает меня и направляется к выходу широким шагом.

— Она меня любит! — кричит он поверх окружающего шума. И разражается громким смехом.

— Она меня любит! Вы только полюбуйтесь на это!

Он прорезает толпу и взбегает по лестнице, перескакивая через несколько ступенек.

Я еле за ним поспеваю.

— Она меня любит! — все еще твердит он. — Конечно, в этом нет никакого сомнения, потому что когда доходит до любви к мужчинам, ты настоящая профессионалка, пять звездочек, прямо высший класс! Иди-ка сюда, — добавляет он, хватая меня за плечо, — иди-ка сюда!

Вталкивает меня в машину, садится, трогает. Я парализована.

— Она меня любит!

Я пытаюсь ответить. Да, Жюст, я тебя люблю, зачем сомневаться, к чему эта отвратительная сцена? Но я не могу продолжать, потому что его рука хватает меня за затылок и вдавливает мое лицо в стекло.

— Говоришь мне о любви, — изрыгает он, — да как же ты осмеливаешься! Любовь — это то, что ты предлагаешь преподавателям в автошколе и этим парням, перед которыми вихляешься, это то, что ты предлагаешь нашему дорогому Франсуа и кому там еще? Посмотри на себя, ты же вырядилась как шлюха! Шлюха, на которую у меня стоит!

Он внезапно тормозит и наваливается на меня всем телом.

— Раз хочешь любви, — говорит он, задирая мне юбку, — ты ее получишь!

Его рука упирается в мою голову, проспиртованное дыхание смешивается со спертым воздухом маленькой красной машины, красный цвет, песок, тысячу километров назад, в глубине памяти, оживление призраков, на глаза наворачиваются слезы, но остаются на краю век, как в тот день, я отбиваюсь, он кричит, представь себе, что я ничего не вижу, ничего не знаю, ничего не чувствую!

Приближаются какие-то тени, прижимаются к стеклам, у них каменеют физиономии, потому что это очевидно, Жюст обезумел, а я рыдаю без слез, люди пытаются открыть машину, Жюст их замечает, выскакивает наружу, с воплем гонится за ними, хватает ближайшего типа, прижимает к стене, идущей вдоль тротуара, бьет его коленом, стучит головой о стену. Большой негр тебя живьем сожрет, рычит он и плюет на него десять раз подряд, освобождаясь от слюны.

Потом оставляет свою жертву; бедняга исчезает, не прося добавки. Я смотрю, как он ложится на землю, лицом к луне и раскинув руки. Я не шевелюсь, ни о чем не думаю: мой мозг выведен из строя.

И я все еще неподвижно сижу на своем сиденье, когда много позже Жюст наконец встает.

Приближается к машине нетвердым шагом, качается. От изнурения, алкоголя, безумия?

— Отвези меня домой, — говорит он просто.

Я уступаю ему свое место и сажусь за руль.

Мы лежим друг подле друга в вязкой темноте. Мы не говорили: каждый имел дело со своими собственными чудовищами. Потом, когда забрезжил рассвет, он взял меня за руку, да так и заснул, словно лежачая надгробная статуя — окаменевшее, но горячечное тело.

Около полудня он тихо проснулся, встал под душ и литрами пил воду. Вышел из ванной каким-то притихомирившимся. Антуан утверждал, что нет такого слова: Одно из двух: либо «притихший», либо «утихомирившийся» — надо выбирать, сестренка! Мне и тринадцати еще не было, но я уже тогда сумела понять, что слова, как и людей, надо смешивать, чтобы они чего-нибудь стоили.

— Я прошу у тебя прощения, Мамочка. Сожалею о вчерашнем вечере, но что там произошло, не очень хорошо помню.

Он садится на край постели, а я так устала, ни на секунду не смогла заснуть; у кругов, что красуются под моими глазами, свинцовая тяжесть.

— Ревность в чистом виде, — продолжает Жюст. — Чистое безумие. Ничего не могу с собой поделать, это сильнее меня.

Мое сердце, несмотря на усталость, несется по русским горкам. Да? Нет? Я считаю что? Я считаю кто? Я где?

— Ревность, — поясняет Жюст, — нелепое чувство, когда принимает такие масштабы. Но, понимаешь, мне было непросто вновь увидеть Абеля, потому что это все-таки Абель. Я с ним не заговорил, мне вообще-то хватило его просто видеть. А тут еще эти слухи: насчет того, что ты с ним сделала в тот день. Их как раз тот тип пересказывал, когда ты к нам присоединилась… ну, я и слетел с катушек.

С Абелем, в тот день? Что рассказал этот тип? В моей юрисдикции это дело закрыто, так что, бога ради, никаких подробностей.

— Да болтал всякую ерунду, верно, Аньес? Это все выпивка, а тут я еще увидел, как ты танцуешь, не надо было тебе так танцевать, вот и навоображал себе всякого… После того как мы помирились, ты изменилась — настоящий хамелеон.

Я возразила, что он тоже беспрестанно меняется. Даже трудно уследить. Кто живет со мной? Печальный и таинственный парень, влюбленный литератор, неисправимый мечтатель? Или же завсегдатай баров, модный первый любовник, красавчик с журнальной обложки? Какие у него планы? Отправиться на край света? Или стать местной звездой второго разряда? К тому же он напился, хотя обещал, что будет вести себя разумно. Могу ли я, должна ли доверять ему? Что он делает с нами, с нами двоими, ведь мы одни над всем миром? Я чувствую, что вправе потребовать от него отчета.

Он меня прерывает: извиниться — согласен, сделает это охотно. Ладно, он и впрямь зашел слишком далеко. Но он предоставляет мне преимущество сомнения. (О чем это он? О каком сомнении говорит? Мне доводы обвинения неизвестны.) И все-таки он влюбился не в дуреху из бабских романов, а в эталон, опытный образец, в женщину, отличную от всех женщин на земле, в Аньес-воительницу, которая по возможности не достает его, когда ему хочется немного выпить.

Он берет меня на руки, несет как невесту, целует, я дрожу, он укладывает меня на полу и взрывается в моем животе. Мамочка, мамочка. Каждый из его толчков отбрасывает меня все дальше, опрокидывает, ворочает меня то туда, то сюда, я это знала, надо было держаться, так что получай теперь, Аньес, и воспользуйся этой рукопашной схваткой: разве игра не стоит свеч?

Это было воскресенье. Он захотел подышать воздухом, а я нет, предпочла завернуться в остатки утра, в запах наших тел. Переступая порог, он показал пальцем на карту мира, которую мы прикнопили к стене. Потом жестом изобразил взлетающий самолет. Мы обменялись улыбкой, и он исчез.

Я довольно долго чувствовала себя так, будто витаю в пустоте: столько любви после такой ненависти, это поневоле сбивает с толку. Что мне теперь думать? Сраженная усталостью средь бела дня, я в конце концов провалилась в сон. Он разбудил меня, вернувшись с ласками и нежными поцелуями: теперь настал мой черед чувствовать себя притихомирившейся.

— Ну как, — спросил он, — забыто, стерто, прощено?

Я прильнула к нему. Это был мой единственный ответ. Нечего было прощать и нечего добавить. Это был Жюст, единственный мужчина, единственный человек, которого я когда-либо любила.