Читать книгу 📗 "Лошадки Тарквинии - Дюрас Маргерит"

— Понимаете, я уверен, это начальник таможни. Послушай, Альфонс, ты вот толкуешь об агнцах, это ладно, я не против, но она-то не здешняя.

Кюре сделал вид, что не слышал. Он смотрел на старуху и говорил только с ней.

— Подумайте о Пресвятой Деве, три дня и три ночи провела Она на Голгофе…

— Здесь точно так же, — сказал старик.

— Вот дурак, — пробормотал бакалейщик, — какой же дурак…

Старуха слушала с рассеянным видом. Старик поглядывал на нее украдкой, опасаясь, как бы кто не сказал ей ранящих слов.

— Мы подпишем, — повторил он, — она не против.

Старуха согласилась, еле заметно кивнув головой.

— И вообще, — сказал бакалейщик, — ты кюре, подобные бумажки тебя не касаются.

— А как твоя мать поживает? — спросила Джина. — Я его с пеленок знаю.

— Ах, да, — сказал бакалейщик, — мать посылала его воровать помидоры. Первая красавица на деревне была. Теперь он отряжает ее звонить в колокола церкви.

— Как она? — снова спросила Джина.

— Постарела, — робко сказал кюре. — Мадам Люди, скажите ей, что нужно подписать документы.

— Сам скажи. Я как-нибудь зайду твою мать проведать. Погляжу, как ты с ней обращаешься, не тяжко ли ей расплачиваться за то, что растила тебя на ворованных помидорах. Не поручусь, Альфонс, что она с тобой счастлива.

Альфонс попытался отшутиться. Остальные едва рассмеялись. Старуха улыбалась, как и всегда, когда говорила Джина.

— Вот, опять возится со стариками, — еле слышно сказал Люди, — ходит все, проверяет, просто болезнь какая-то.

Таможенники были рады таким визитам. Стоя на карауле, они страшно скучали и использовали малейший предлог, чтобы развеяться.

— Я лично считаю, — сказал тот, что моложе, Диане, — она сама не понимает, почему не хочет подписывать. Знает об этом не больше нашего.

— Мы-то понимаем, — сказала Диана.

Таможенник рассмеялся.

— А что тут понимать? Понимать-то нечего.

— Все, что раздражает таможенников, нам очень даже понятно. Вот так.

— Она просто хочет мне досадить, — бурчал Люди, — поэтому постоянно к ним лезет. Чтобы досадить мне, не более. Уверен, она эту ветошь терпеть не может.

— Все хотят кому-нибудь досадить, — сказал Жак, — нет? — он повернулся к Саре, натянуто улыбнувшись.

— Оставь их, — попросил бакалейщик Альфонса. — Иди исповедуй других. Эти к тебе отношения не имеют. Они же сказали, что все подпишут, так что не утруждайся.

— С вашими любезностями, мадам Люди, — промолвил Альфонс, — вы лишь укрепляете их в заблуждении.

— Замолкни, Альфонс, — сказал бакалейщик.

— Да, лучше тебе заткнуться, Альфонс, иначе получишь под зад, — добавила Джина.

— Видишь, — пробурчал Люди, — пристала к кюре, хотя все прекрасно знают, что он идиот. Прям не терпится кого-то облаять.

— И все же, — продолжил Альфонс, — если она собрала останки, значит, собирается их хоронить. Мадам Люди, я прав или нет?

— Так уж повелось, что разбитое собирают, — сказал бакалейщик, — это нормально. Должен знать, если у тебя есть хоть малейший жизненный опыт. Когда что-нибудь бьется, осколки собирают и кладут вместе. А о похоронах думают позже, если вообще думают.

— Но ведь речь не об осколках, — сказал Альфонс, — речь о возлюбленном сыне. Получается, что не подписывая бумаг, — машинально продолжал он, обращаясь к старухе, — вы откладываете погребение.

— Если он сейчас не заткнется, — сказал Жак, — я врежу ему по морде. Оставьте их в покое!

Старуха в смятении подняла руку. В ее глазах была вековая боязнь гнева. Она умоляюще посмотрела на Жака.

— Простите, — вымолвил Жак.

Он обратился к старику, смотревшему на него с одобрением, но смолчавшему: тому хотелось засвидетельствовать свою симпатию к Жаку, но он опасался обидеть кюре.

— Зажжем лампы, — сказал бакалейщик. Он со стоном поднялся, снял нагар, протер платком стекла и зажег фитили.

Пламя ослепило старуху. Она опустила взгляд, посмотрела на руки. Потом снова на пламя. Глаза блестели, но взгляд был пустым. Она смотрела то на руки, то на ящик. Таможенник рассказывал не слушающей Диане об отношениях приятеля с домработницей. На ящике с полудня лежали фаршированные помидоры, стояла бутылка вина, рядом валялись сигареты Люди и мандарин. Старуха рассеянно глядела на это. Потом на руки. Они были черные от крови и грязи. Лицо было почти таким же. Потом она смотрела снова на ящик. В ее глазах можно было различить неизбывную боль из-за смерти ребенка. Кюре все раздумывал, что бы еще такого сказать, чтобы побудить ее подписать бумаги. Но старик нарушил молчание.

— Так и что, — обратился он к бакалейщику, — вы расширили лавку, и что потом?

— Ах, да! — спохватился бакалейщик. — Тогда все стало просто ужасно. Простой лавки ей уже не хватало, ей надо было полку с колбасами, потом с овощами. Прошло шесть лет, как мы поженились. После овощей ей понадобилось продавать сигареты, она уже не могла остановиться.

Старуха вновь слушала с детским выражением на лице.

— Я ее спрашивал, почему бы не заняться еще и автомобилями, но она уже ни над чем не смеялась. Однако, когда в ход пошли сигареты, я начал смекать, ежели она так печется о заработке, значит, чего-то ей не хватает в жизни. Я принялся думать, может, ей нужен не я, а кто-то другой. Порой на рынке я ей на кого-то указывал. Смотри, мол, какой симпатяга. Она ни на кого не обращала внимания, только на овощи. А я все глядел на них, думая, что вон тот или этот подойдут ей больше, чем я, и представлял ее улыбающейся в их объятиях.

— Ты, конечно, ее очень любил, — воскликнул Люди.

— Конечно, — сказала Сара.

Джина слушала очень внимательно, по-прежнему с выражением укоризны и подозрения на лице.

— Теперь даже не знаю. Я любил ее уже не ради себя, а ради нее, но хороша ли такая любовь? Я все думал: ты отдашь ее в объятия другому мужчине. Я был одержим, все желал проявить благородство. Все представлял, как ее отдаю, — возьми, она твоя, — и ухожу в одиночестве, как герой, бреду в лавку.

— А что было потом? — спросила Диана.

— Я представлял себя с другой, не только с той, которую видел во сне, а вообще, просто с другими женщинами. Она могла быть любой, лишь бы ей нравилось со мной путешествовать. Мне казалось, выбирать не обязательно. У меня ведь уже имелась жена. Плохая или хорошая, она занимала всю мою жизнь. Так что я бы обрадовался любой, которой бы нравилось со мной путешествовать. А путешествовать один — нет, я бы не смог.

— Понимаю, — сказал Люди, глядя на Джину. — Лучше не путешествовать вообще, чем одному.

— Кажется, что это возможно, — сказала Сара, — однако на самом деле — это неправда.

Жак улыбнулся, глядя на лампу.

— Уже поздно, — сказала Джина, — а им еще нужно принести суп.

Люди ее перебил:

— Забавно, ты даже не хотел выбирать.

— Я слишком долго выбирал первую. Я бы обрадовался любой. Она могла оказаться какой угодно, лишь бы мы были схожи, и я бы с радостью на ней женился. Я и сейчас думаю, что был прав. А выбора я опасался. Предвидя, что останусь один, я принялся ухаживать за всеми незамужними в деревне — за теми, которым нравилось путешествовать и которые в поздний час слонялись перед отелем. На прочих, особенно работящих, я не смотрел. И так, понемногу, прослыл дамским угодником. Она это знала.

Он прервался, закурил.

— И что она говорила? — спросил Люди.

— Может, он не хочет дальше рассказывать, — воскликнула Джина, — оставь человека в покое.

— О, я могу рассказать все о своей жизни, словно она не моя, а чья-то чужая. — Он обратился к старикам. — У вас вот не так же? Словно вы одновременно и здесь, и где-то еще?

Старуха вздрогнула, как будто ее ударили.

— С горем совсем иначе, — продолжил бакалейщик, — оно напоминает, кто мы на самом деле, нас как будто щиплют во сне.

Старуха опять вздрогнула. Можно было подумать, что она либо сумасшедшая, либо робеет при посторонних. Но старик об этом, казалось, не беспокоился.