Читать книгу 📗 Где я - Тонг Куонг Валери » Страница 5

Мужчины играли в карты, потягивая пастис.

Эти внезапные наплывы воспоминаний были короткими. Очень скоро мой взгляд снова натыкался на побелевшие от изморози стекла. Я вздрагивала, опускала рукава блузки, чтобы закрыть руки. Шла на кухню и долго терлась об обжигающую нержавейку, ища боли.

Мысленно я возвращалась к Жюсту и, проникнув в него, растворялась в нем, оставляя здесь вместо себя только терпеливого, безразличного и бесчувственного двойника. Мои ноги снова принимались за работу, до самого вечера.

— Ну и ну! — говорил хозяин, показывая на меня остальным. — Вот кого работа не пугает. Уже не пугает, — уточнял он, подмигивая.

Он отзывал меня в сторонку, говорил о том, как он мной доволен, и даже намекал на прибавку к зарплате. Ставил меня всем в пример за мое ровное настроение и позволял себе несколько лирических тирад по поводу достоинств, зрелости и уравновешенности. Только иногда журил за бледность лица и предлагал умеренно пользоваться косметикой.

В тот день я беспрепятственно позволила ему чесать языком: была пятница, очень скоро мне предстояло вновь обрести Жюста, утонуть в нем всем своим телом. Мои тело и душа уже заранее беспорядочно обмякали в предвкушении этого.

Придя домой, я всегда сначала пила черный кофе, чтобы лучше сопротивляться сну и, следовательно, увеличить свои шансы подольше побыть с Жюстом. Я знала, что это нехорошо: горечь кофе отбивала мне аппетит, и я потом довольно редко могла проглотить что-нибудь еще. А поутру позывы к рвоте были такими сильными, что не позволяли мне ничего съесть, в итоге все мои трапезы сводились к бутерброду, перехваченному на бегу. Я теряла вес. Но совсем не слабела, а чувствовала себя даже более сильной, более защищенной.

Было около восьми часов, вода только начинала закипать, когда у входа неожиданно появился Жюст. Так рано! У меня отнялся язык, а рука приклеилась к ручке кастрюльки.

— Собирайся, Мамочка, мы уезжаем.

Уезжаем? Пожалуйста, можно повторить? Ты сказал именно это, Жюст? Значит, ты все-таки затеял этот долгожданный отъезд, на который я так надеялась!

Он уже схватил свою старую сумку и бросил ее на кровать. А я напрасно ищу слова, задыхаясь от счастья.

— И возьми свитер потеплее, — добавляет он, — тебе понадобится.

Он говорит «тебе понадобится», поскольку сам-то, в противоположность всем стереотипам, которые липнут к его черной коже, никогда не мерзнет. И хотя все тут уже повытаскивали шарфы, пальто и перчатки, он днем и ночью расхаживает в одной джинсовой куртке и рубашке с расстегнутым воротом, будто летом, открыв шею всем ветрам — прямо инопланетянин какой-то.

Он открывает шкафы, берет немного сменного белья, носки, пару ботинок, потом выходит за сигаретами. А я, достав свой единственный чемодан, начинаю нервно его набивать. Странно, я всегда думала, что ничем не владею, ничего не имею, а вот, поди ж ты, теперь этот потертый чемодан кажется мне крохотным, даже нелепым. Это все равно, что за моей спиной вот-вот рухнет мир, а я пытаюсь спасти то, что еще можно спасти, что еще может пригодиться: выливаю воду из кастрюли и засовываю ее еще горячей между двух пар простыней, пробую втиснуть туда же ящичек со столовыми приборами, прикидываю в уме, что придется тут бросить, кровать, стул, стол, серый радиобудильник — о, похоронить наконец этот счетчик времени.

Потом вспоминаю о коробке. Спускаюсь в подвал, открываю ее, достаю вещи одну за другой, выкладываю их в ряд, составляю разные боевые наряды, играю с тканями, с их прозрачностью — юбки с разрезами, невесомые платьица, которые так любят женские тела… Сажусь и смотрю на эту странную выставку. Нужно, чтобы мой взгляд запечатлел все, каждую разложенную на земле складку, каждый отблеск на шелковых блузках: это изнурительная церемония прощания. Закрывая дверь, я воображаю себе, как следующий квартиросъемщик стоит перед разложенной на утрамбованной земле одеждой, и еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. Наконец, торопливо поднимаюсь: главное, не заставить ждать Жюста. А он стоит как вкопанный перед моим чемоданом и качает головой.

— Аньес, Аньес, Аньес.

Я вопросительно смотрю на него.

— Ну зачем тебе эта кастрюля? — выдыхает он, показывая пальцем на торчащую ручку. — И почему чемодан? Моей сумки хватит на три дня с избытком!

О господи, три дня.

— Я думала… — мямлю я.

Но не успеваю закончить свою фразу. Да и что бы я смогла объяснить? Собственная глупость лезет мне в глаза. Мысленно ругаю себя, презираю. Ну что, Аньес, отличилась? Кто позволил тебе думать, что мир становится идеальным? Что можно изменить жизнь меньше чем через неделю, всего лишь пожелав этого?

— Ты же не думала, что… — начинает Жюст с сомнением в голосе.

Я нахожу, что он странно на меня смотрит. Ну разумеется, а как ему еще на меня смотреть? Он пришел домой веселый, собирался сделать мне сюрприз, оп-ля, мы уезжаем на все выходные — да, на выходные, вот она, настоящая жизнь! — и нарывается на полную идиотку.

Он смотрит на меня, а я стою, опустив руки, и недоразумение все усугубляется. Хотя срочно надо что-то предпринять, чтобы он окончательно забыл эту интермедию: дать рациональное объяснение или же сменить тему.

— Я достала кое-какие вещи, — говорю я, — а заодно решила разобрать и остальное. Чемодан? Хотела отнести его в подвал. Ходила взглянуть, осталось ли там место.

Я краснею. Краснота заливает меня все больше и больше. У Жюста на лице все те же сомнение и непонимание. Он не двигается, не говорит, вовлекает и меня в свое молчание. Я прикидываю, чем мне это грозит. Еще ни разу со времени нашей встречи незримое и волшебное полотно, которое мы соткали, не рвалось, и вот сегодня именно я положила этому начало. Кожу бы себе содрала, только бы узнать, что он думает.

— У меня всего на минутку, — бормочу я, опасаясь, как бы звук моего голоса не разбудил какого-нибудь злого духа.

Я хватаю наугад одну-две одежки и запихиваю их в сумку. Потом закрываю чемодан и заталкиваю его под кровать. Слегка вздрогнув, Жюст расправляет плечи, словно выходя из задумчивости.

— Ладно, — говорит он. — Поторопись. Мы выезжаем через полчаса.

Я бросаюсь в его объятия. Он крепко смыкает их у меня за спиной.

Я перевожу дух.

Я смотрела, как мимо окон поезда проносятся разные травы. Прижималась щекой к стеклу, упираясь ногами в железный контейнер для мусора. Жюст оставил мне выбор: сесть рядышком или друг напротив друга. Я предпочла второе, это позволяло мне впитывать в себя его образ сколько душе угодно.

Покидая городской вокзал, поезд, по счастью, стер все страхи, всякое воспоминание о предыдущей сцене: снова были только Жюст и я. Стук колес сопровождал рождение темноты, убаюкивал нас, отправлял в какие-то дивные сферы. Иногда мы обменивались взглядами. Помню, посреди поездки Жюст вдруг наклонился ко мне и прижал мою руку своей. Это было так чудесно! Я любовалась им, разглядывала его лицо, гладкую как у ребенка кожу, его рот и губы, которыми он так крепко прижимался к каждой частице моего тела. Устроившись на своем сиденье, он забавлялся, вычерчивая своей сигаретой дымные узоры.

Мы произвели большое впечатление в купе. Наши попутчики наблюдали за нами исподтишка, заинтригованные необычной парочкой. Я тоже их изучала, прикидывая способности этой публики к ночному бдению — их головы клонились одна за другой, побежденные долгой поездкой и стуком колес по рельсам.

Примерно за час до прибытия Жюст достал книгу из сумки.

— Мамочка, позволь тебе представить «Однорукого боксера» [2]. Автор — выдающийся американский писатель. Но предполагаю, что тебе его имя неизвестно, — заметил он с легкой иронией. — Какая жалость: упустить такое наслаждение!

Он уже погрузился в чтение. «Однорукий боксер»? Я заметила выпуклость на дорожной сумке над нашими головами — боксерские перчатки Жюста. Он никогда с ними не расставался, куда бы ни шел. Иногда надевал их и дома и лупил по пустоте, ловя мой восхищенный взгляд. Становился в центре комнаты, чередовал позы и движения, переносил меня вместе с собой на виртуальный ринг: я и правда была покорена. Смотрела, как эти кулаки врезаются в невидимое, закрывала глаза и на мгновение присваивала себе его мощь. Это уже были не его кулаки, а мои, перчатки были моими, удары были моими; я сама становилась оружием, войной, карой.