Читать книгу 📗 Вид с озера Комо - Трижиани Адриана

Анджело нарушает молчание:

— Тогда в саду, в нашу первую встречу, ты улыбнулась, и солнце вышло из-за туч. И я подумал: «О нет. Она та самая». И не хотел знакомиться поближе, уже предугадывая, что ты сотворишь с моей жизнью. Отмахивался от своего счастья, убежденный, что счастлив в своей мастерской и крохотной комнатке с тарелкой спагетти, бокалом вина и собственными предрассудками. Я не хотел быть никому опорой и потому не стремился к серьезным отношениям. И тут появляешься ты, полная радости, открытая миру бесстрашная американка. Я уехал работать в Милан не из-за большого желания, а потому что ты меня не остановила. Жить поблизости, не будучи любимым тобой, казалось невыносимым, и я сбежал. В твой приезд в Милан на Рождество я был преисполнен надежд, но ты оставила варежки для Далии и Аличе, и я воспринял это как намек на желание остаться друзьями. А потом я решил поехать на озеро Комо и признаться в своих чувствах, а там…

— Бобби Биланча.

— Да.

Анджело становится мрачнее тучи.

— Я не готова к…

Анджело прикладывает кончики пальцев к моим губам.

— Знаю. Но я готов. Я буду ждать.

— Почему ты так уверен?

— Ты не оставила мне другого выбора, только любить тебя.

Солнце припекает, но ветер прохладен — идеальное сочетание, чтобы чем-то или кем-то заболеть.

— Поехали домой, — говорит Анджело.

Он берет меня за руку и ведет по лабиринту старого кладбища мимо мраморных плит с острыми ребрами, исполинских урн на ножках-лапах и покосившихся надгробий. Под ногами весенняя слякоть, но я не поскользнусь и не упаду, пока держу его руку.

Вернувшись к себе, я сразу же набираю номер тети Лил узнать, как она там. Включается автоответчик. Пора уже раскрыть ей правду. Годы просмотра «Главной больницы» должны были подготовить ее к той истории, которую я собираюсь рассказать. Но пока оставляю кратенькое сообщение:

Покормив Смоки, я ставлю кофейник на плиту. Тут же начинает гудеть телефон. Звонит мой брат.

— Прости, что тревожу, — говорит Джо. — Я звоню только по важным поводам.

Меня захлестывает чувство вины.

— Что стряслось? Что-то с мамой? С папой?

Я опускаюсь на стул. Я ведь знала, что ссылка на Остров может закончиться плачевно. Пока мы не разговаривали, кто-то из родителей умер, и это я во всем виновата.

— С родителями все хорошо.

— Слава тебе господи! — выдыхаю я.

— Но я не без печальных вестей. Тетя Лил умерла. (Повисает долгая пауза.) Джесс, ты тут?

— Грустно очень. Только что написала ей сообщение.

Как же горько. Я оставила ее одну. Дядя Луи хотел бы, чтобы я была рядом.

— Мы виделись совсем недавно, за воскресным обедом. Выглядела она отлично. Тут не угадаешь.

Сердце разбивается в груди.

— Мне пора.

— Джесс. Она много говорила о тебе. Сказала, что ты ей звонишь. Что ей твое внимание очень важно. Ты была добра к ней, Джесс. Все знают, как она это ценила.

Я благодарю Джо, но легче от его слов мне не становится.

— Приезжай домой, — говорит брат. — Момент настал.

22. Домой в Лейк-Комо

Такси останавливается у дома моих родителей. Мне и хочется увидеть их, и страшно, эти два чувства, равные по силе, так и мечутся внутри меня. Надо помнить, как далеко я продвинулась. Я приехала не сводить счеты или искать прощения — я здесь, чтобы почтить память тети Лил.

Вещей у меня немного, так что я без усилий качу чемодан к входной двери, порталу в мою старую жизнь. В эту самую дверь меня внесли, когда через семь недель после рождения врачи наконец дали добро на выписку. В эту дверь я выбегала каждое утро, спеша в школу. Из этой двери я вышла в свадебном платье — мама до сих пор иногда пересматривает видео.

Ярко освещенное эркерное окно напоминает витрину магазина хрусталя. Изящные резные шары и целый ассортимент салатников и ваз поблескивают на свету. Когда умирает кто-то из родственников, на подоконнике появляется еще один хрустальный предмет, сверкающее напоминание обо всем, что мы получаем по наследству. К латунному кольцу на ручке двери подвешен траурный зеленый букетик, перевязанный у основания черной ленточкой, — знак всем соседям, что здесь оплакивают близкого человека.

В детстве этот дом и этот двор были для меня всем — не только нашим личным лоскутком земли у любимого озера, но и символом принадлежности к семействам Баратта и Монте и к чему-то большему, чем просто изгиб улицы вокруг озера Комо. Глядя на соседские дома с обеих сторон, я чувствовала себя в безопасности и среди своих, потому что везде жила моя родня.

Я смотрю на дом тети Лил. Фонари вдоль дорожки не горят, дом стоит темным. Только в одном окне на фасаде светится тусклая лампа, наверняка оставленная там специально, чтобы иллюзией присутствия хозяев отпугивать грабителей и любопытных зевак. Дующий с озера ветерок слишком холоден для весны, а может, так просто кажется, потому что я грущу из-за тети Лил.

Входная дверь внезапно распахивается. На крыльце появляется мама. На ней черное платье и домашние тапочки. Она приставляет ко лбу ладонь козырьком и щурится.

— Джузеппина? Это ты?

— Да, мам, я.

— Джо! Джо! Иди сюда! Она вернулась!

К двери спешат все: папа, брат, жена брата, сестра, муж сестры и дети. Все прыгают и скачут, выкрикивая мое имя. Даже Клеопатру в Риме не встречали с таким восторгом, наверняка она и расчувствовалась меньше. Не успеваю я подкатить чемодан к крыльцу, как родные выбегают ко мне на дорожку и радостно окружают со всех сторон.

Алтарь церкви Святой Екатерины украшен розовыми и белыми лилиями в корзинках. На заупокойную мессу по тете Лил съехались все. Я читаю молитвы, перебирая белый жемчужный Розарий, который подарили мне на конфирмацию дядя Луи и тетя Лил. Он остался в тумбочке в моей старой комнате. Повторение молитв отвлекает меня от театральных причитаний вокруг. Чем больше мы теряем любимых родственников из поколения моих родителей, тем больше наше горе напоминает оперу. Мы учимся не справляться с потерями лучше, а просто выражать скорбь громче.

Я стряхиваю ворсинку с маленького черного, одолженного мне Лизой Наталицио. Почти полгода спустя оно все еще тут, висит в шифоньере из кедра в моей старой спальне, — спасибо, что мама не оставила его в подвале, хотя вообще-то обещала отнести хозяйке в салон. Но есть и светлая сторона. Платье теперь не жмет. Наверное, сказались поиски трюфелей, вылазка в Валле-ди-Скальве и долгие прогулки по Карраре. Без машины живется лучше. Так оно и есть.

Размеренный ход церемонии расслабляет меня, как теплая ванна. Вера всегда служит мне опорой, даже когда я забываю про ее силу. Священник окуривает ладаном гроб с тетей Лил, накрытый белым полотном. Когда запах ладана достигает меня, я осеняю себя крестным знамением.

Члены моей семьи в черных траурных нарядах, выпрямив спины, сидят на скамье рядком, будто вороны на проводе. Похороны для нас имеют не меньшее значение, чем свадьбы, крещения и конфирмации. А может, и большее. Ведь в нашей семье не умеют отпускать, нам страшно, что сделав это, мы свалимся с провода. Вот и держимся крепко за свои таинства и друг за друга.

Когда прошлой осенью умер дядя Луи, я была никакая. Мне было что сказать о нем, однако сил встать и произнести речь не хватило. Но сегодня настрой у меня решительный. Я собираюсь почтить память своей тети, а тем самым и дяди. Весь долгий перелет я думала о них и о том, что они для меня значили. Теперь я умею постоять за себя, но действительно сильный человек готов постоять и за других. Тетя Лил, как и я, была в семье белой вороной. Сегодня я расскажу всем, что тетя Лил была не просто любительницей драгоценностей или женщиной, благодаря бездетности не заработавшей себе морщин.