Читать книгу 📗 Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна

Как он писал раньше? С помощью каких кровей монтировал тексты? Что это был за раствор? Каким образом добивался эффективной «раскадровки» и безупречной «озвучки»?

Первый вменяемый текст «постучался» в девятнадцать: он помнит посасывание под ложечкой, головную боль, скрип пера — тогда писали перьевыми — по плотной желтоватой бумаге, пахнущей горьковато-сладким лекарством (быть может, от того, что буквы служили тем самым пропуском, р е ц е п т о м, в обмен на который пишущий и получал наркотический препарат под названием Oblegchenie? Возможно, запах был явлен неслучайно). Рассказ назывался неудачно — «Синий город» — и походил, скорее, на эссе: тем не менее началось всё именно с него. Потом были, конечно, поиски, «книжные запои», выписки цитат да общение с такими же, как и он, городскими сумасшедшими, складывающими слова в предложения. Последнее его, кстати, утомляло — так он ни с кем и не сошёлся близко, а потому его частная жизнь не стала достоянием пу́блички: ревизия воспоминаний, впрочем, равно как и их эксгумация, бесплодны, пора б заткнуться. Как тридцать третья буква, я…

Он накрывает портрет Бродского шарфом и отворачивается к стенке.

Да, он работал много, продуктивно — и без особой устали. Работал до тех самых пор, пока какой-то внутренний механизм не дал сбой. Фиксировать же то, что вколачивали в тексты ремесленники («Их разбудил запах кофе, доносившийся с кухни…», «На свадьбу Танечке с Лёшей подарили холодильник», «Инна Петровна сломала ногу…», «Генка запил…» и пр. и пр.) — не мог / не желал / не считал возможным: «Литературрро, вас тут не стояло!» — пытался иронизировать он, успевая в секунду, впрочем, обжечься, даже невинным «ир»: вспомнишь как мамочку, имечко сложится — добавленное «ма» не отпускало, сердце всё больше заходилось, ладони, как водится, становились мокрыми — и вот это уже не штамп, не штамп, нет. Однако речь шла, кажется, о внутреннем механизме…

Итак, сбой программы. Отсутствие потребности в записях — и — одновременно — потребность п е р е в о д и т ь б у м а г у: треклятая чесотка букв, точечные ранки на кончиках пальцев (как и глаза, он знает, основные излучатели человека), которые, того и гляди, с о с к о ч а т — и тут же прикончат тебя… А может, он не хочет писать «лишь» потому, что тогда, давным-давно, превратил Ирму Р. в статуэтку? Сдался? Перестал бороться?

Но ведь она была — если, конечно, б ы л а когда-то, в чём он уже сомневается — ветряной (водяной?) мельницей… Надо ли с такой б о р о т ь с я? Возможно ли?.. О нет, он не донкихот, равно как не донжуан и, по счастью, не Казанова. Он не хочет, не хочет думать об этом. О том. Ему, в конце концов, семьдесят четыре. Он похоронил собаку, родителей, друзей, жену. Все его книги написаны и изданы. Банковский счёт — спасибо издателю, хоть тот и перемывает ему косточки (а кому, черт, не перемывает?), он знает, — позволяет не только не сдавать подобранные бутылки, но и не рыться на помойках в поисках селёдочных хвостов и прочих деликатесов, отодвигающих «на потом» неминуемый процесс захоронения отработанного материала: биомашины, записывает по привычке он, которая не в состоянии производить необходимое эгрегору государства («государство — это Я!» — «нет, я!» — «нет, я! я! йа-а!..») количество энергии.

Душещипательнейшую сцену, кстати сказать, наблюдал он не далее как вчера. Две интеллигентные (он всегда спотыкается об это словечко) старушенции — его соседки Клавдия Ивановна и Клавдия Петровна — не поделили склизкий качан, выуженный из грязно-зелёного контейнера с надписью КОРМ (белой краской, с подтёками), и сцепились — да так, что добрым людя́м пришлось вызывать участкового. Когда их разняли, Клавдия Ивановна заголосила: «Я, милок, до пенсии-то не дотяну, а там хоть покормят — не голодной же смертью… побираться не могу, стыдно… посадил бы ты меня хоть на пятнадцать суток, а, милок? Три тыщи в месяц на всё про всё, сын пьёт, хоть в гроб ложись…» — страшно далека ты от народа, velikaja strana! Он захлопнул окно и пробурчал себе под нос («себе под нос» — штамп) любимый уайльдовский афоризм. Канавы и звёзды [125], да, сэр, а как вы хотели!..

Кстати, об этом: в феврале 19**, в Питере, он впервые показал Ирме Р. Бетельгейзе в Орионе, и добавил: «А ты — Полярная, ты почти не меняешь положения относительно горизонта» — «Смотря что считать горизонтом», — покачала головой Ирма Р.; он же в очередной раз убедился в том, что — да, уязвим, чертовски уязвим, и потому перевёл «стрелки» на музыку, что было, на его взгляд, безопаснее, но только на его: «В филармонии Дюфаи, Перотин и Гийом де Машо…» — однако Ирма Р. чувствует все его «подводные течения», Ирма Р. улыбается, Ирма Р. треплет его по щеке: «Ты — свой собственный узурпатор, ты же не любишь старинную музыку, я пойду одна» — ни слова о любви, и я о ней ни слова [126].

К чему эти воспоминания? Ирмы Р. не будет, не будет, н и к о г д а больше не будет — странно, смириться с этим до сих пор нет никакой возможности, асчастьебылотаквозможнотакблизко.

А на лёдной поляне — Дом, Дом Лёдный, а в Доме — дверь, дверь лёдная, а за дверью — прялка, прялка лёдная, а за прялкой — Дева, Дева Лёдная: Дева Лёдная в нитях лёдных, что к солнечному его сплетению тянутся: полипы!

Каждое движение прялки вмораживает его в наст, опутывая снежной паутиной. И вот он уж в коконе, в коконе, спелёнутый! — и вот уж Лёдная Дева подходит к нему и, обнажая клычки, впивается в горло… Лёдный дом (под козырьком табличка «Интернеткафе») плывёт перед глазами. Ирма Р., ты ли?.. — он пытается крикнуть, но наждачный язык — сухо-сухо во рту — не ворочается. Голова кружится, он резко оседает, уменьшаясь в размерах: молоко с кровью — вот тебе и черешня, мужик… Он снова просыпается в холодном поту. Неужто и впрямь стоило д о б и в а т ь с я? Но чего именно? Р у к и Ирмы Р.? Нет-нет… Не им под одной крышей-то («под одной крышей» — штамп), не им.

Он просыпается окончательно, кряхтит, пытается потянуться: артрит — жестокая штука! С недавнего времени ещё вот запоры… слабительное, конечно, в ы р у ч а е т, однако до чего ж тошно… И, самое главное — он, разумеется, знает, — дальше будет только хуже (доза «положенных» мучений обсуждается наверху), а там не за горами и плановая (очередная; соблюдайте, товарищи) смерть — смерть, которая всегда «как бы первая» — сколь ни умирай, не привыкнешь, а жаль, жаль — всё было б не так мерзко.

Он кружит, кружит по старому немецкому кладбищу, он знает — чтоб умертвить любовное знание, необходимо бывать здесь как можно чаще: убийственная подпитка из «нижних миров» и пр. и пр. У мавзолея Эрлангеров его внезапно ранят звуки: бог мой, Stabat Mater, откуда же? Stabat Mater… Stabat Mater dolorosa Перголези… — невыносимо, невыносимо!.. Четыре камеры его сердца, в которых замурованы отражения Ирминых иллюзий, разбиваются на пары — дважды два, дважды два… Смотрите-ка, какие странные танцы, какие к о л е н ц а, кто б мог подумать! Сердцесердце, не томи, сердце-сердце, отболи… где этот чёртов нитро-… нитро-… нитроглицерин чёртов… Как же щемит-то, а… и как д о ж и т ь теперь… как дожить сухой остаток дней («остаток дней» — штамп) после такой музыки, а? Как дожить без неё? Ирма Р. — с тобой или без тебя — едино — как дожить?..

Он возвращается домой. В почтовом ящике — горы нео-штурм-унд-дра́нкнутых (его словотворчество) экскрементов. Он брезгливо перетряхивает это хозяйство — первым вылетает счёт за телефон. Ловя его, выпорхнувший из пованивающего глянцем разворота, он успевает прочесть: «Проблема Номер Один Вселенского Масштаба: я и моя сумка Chanel» — а перед тем, как швырнуть э т о в стоящую на полу картонную коробку, замечает: «…не та отстрочка», «…серебряная отделка вместо золотой, как жить дальше?» — и смеётся.