Читать книгу 📗 Скоро пойдет снег - Ау Джессика

Я подумала, что мама в моем нынешнем возрасте уже успела освоиться в новой стране и даже родить ребенка. Можно было по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз она возвращалась в Гонконг повидаться с родней. Интересно, каково ей пришлось на первых порах на чужой земле? Наверное, тосковала по дому? Вокруг кирпичные дома, совсем не похожие на ее прежний дом, множество других мелочей, так отличающихся от прежней жизни. Супермаркеты с прекрасным снабжением, а стеклянную лапшу [5] купить негде, нужного сорта риса не найдешь, каша получается простой и невкусной, потому что в нее не добавишь мелко нарезанные побеги бамбука и столетние черные яйца… [6] На дорогах на нее кричали водители, когда она переходила улицу так, как привыкла дома, и не понять, что сердило всех этих людей. Клерк в банке почему-то не понимал ее почти идеального колониального английского…

После чая мы зашли в старую общественную баню. Большой зал разделяла невысокая перегородка, одна половина для женщин, другая – для мужчин. Глубокие квадратные бассейны выложены голубой плиткой. Вдоль стен множество кранов и зеркал; я объяснила маме, что здесь женщины сначала умывались, сидя на низких табуреточках, и только потом проходили в залы с бассейнами. Высоко на стене красовалась фреска с голубым небом, горами, зеленью, облаками и большим голубым озером, такая же красивая и простая, как иллюстрация в детской книжке. Мама подошла поближе и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть изображение, при этом она вздохнула, словно перед ней была не расписная стена, а красивый вид из окна. Я сфотографировала фреску; ее цвета напомнили мне рекламные плакаты всяких спортивных мероприятий вроде Олимпийских игр в шестидесятых и семидесятых годах, а потом спросила мать, не захочет ли она составить мне компанию и сходить в одну из бань в Токио. В последний мой приезд в Японию я побывала там, и мне понравилось. Она ответила, что не взяла купальник, а я сказала, что это-то как раз и не важно, все равно в купальниках в баню не ходят. Мать улыбнулась и покачала головой. Я вспомнила, как в бане младенцы и младшие дети цеплялись за своих матерей, когда те купали их, поливая на голову, придерживая руки, чтобы брызги в глаза не летели; помню, как я подумала, что здесь отлично видно, что они еще не разделились окончательно, что у них все еще одно тело и один дух. Когда-то и мы с сестрой чувствовали то же самое. В этой поездке мама часто оказывалась готова к выходу раньше меня. Если я просыпалась и видела, как она встает с постели в пижаме, она быстро уходила в ванную, чтобы переодеться, даже слегка поклонившись по-японски, прежде чем закрыть дверь.

Наш поезд на Ибараки уходил рано. Когда мы шли к станции, катя за собой чемоданы, небо только начинало светлеть, стояли плотные предрассветные сумерки, как в той галерее накануне. Тротуар у нас под ногами, казалось, слегка светился. Мимо нас прошли несколько человек, спешивших на работу. Все были в длинных коричневых пальто с поднятыми воротниками; некоторые несли тонкие портфели. Я сказала маме, что сегодня нам предстоит долгий день. Нам потребуется сделать небольшой крюк, чтобы посмотреть только одну вещь. Я опасалась опоздать на поезд, и тогда нарушился бы весь составленный мной график, а из отеля мы уже ушли. В итоге мы пришли на вокзал задолго до отхода поезда. Я просмотрела расписание и увидела, что сейчас придет другой поезд, отходящий пораньше. Я попросила маму постеречь наш багаж, а сама пошла к одному из автоматов по продаже билетов на другом конце платформы. По-моему, я помнила, как можно поменять билеты через такой автомат, но времени могло не хватить. Я знала, что мать будет беспокоиться, если придет поезд, а меня не будет рядом. Я сунула билеты в прорезь и попробовала разобраться с меню, выбрав английский язык. На экране одни команды сменяли другие, и наконец автомат сжалился и выдал мне новые билеты. Я схватила их и побежала обратно к матери, размахивавшей руками, торопя меня, поскольку поезд уже подходил к платформе.

Как только мы заняли места, мама забрала у меня пальто и повесила его на один из маленьких откидных крючков, а я затолкала чемоданы на верхнюю полку. Я спросила, не хочет ли она почитать книжку, которую я прихватила в дорогу, или газету, добытую утром в отеле, но мама сказала, что предпочитает смотреть в окно. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и следила за сельской местностью, проносящейся мимо. Поезд шел очень быстро, вид за окном казался размытым отпечатком цветов и линий, и на что там смотреть, я просто не понимала. Мама сказала, что мой дядя любил поезда, и этот ему бы понравился, хотя ездил он в них нечасто.

Я припомнила, как мать однажды рассказывала о дяде, которого я видела только во время нескольких коротких поездок в Гонконг. Это был тихий стройный человек, похожий на студента университета, хотя ни в каком университете он никогда не учился. Как и мама, он следил за своим внешним видом, всегда ходил в белой выглаженной рубашке и черных блестящих туфлях, волосы чуть подвивал и зачесывал набок, как герои китайского кино тридцатых и сороковых годов. Мать говорила, что он сильно отличался от других мальчишек, населявших район, тем, что был добр и внимателен. Работал он в магазинчике на птичьем рынке и иногда приносил домой птиц. В детстве маме они нравились. Разница в возрасте составляла у них целых восемь лет, потому что у бабушки между рождением дяди и мамы случились два выкидыша. Мать наблюдала, как ее старший брат чистил клетки. Иногда он разрешал ей помогать, и тогда она меняла воду в мисочках. Мама шла на кухню, наливала мисочки и возвращалась, стараясь не пролить ни капли. Брат ставил мисочки в клетки, уже застеленные свежими газетами.

Однажды в магазин зашел человек и долго рассматривал птиц. Он просил дядю снять то одну клетку, то другую. Клетки висели на длинных шестах, подвешенных к потолку. Дядя всегда старался опускать клетки плавно. Если дергать клетки, птицы пугаются, начинают носиться по клетке и могут повредить лапу или крыло. В конце концов мужчина выбрал двух самых красивых и дорогих птиц. Грудки у них были в форме сердечка, перья розовые, как румянец. Покупатель сказал, что выбирает подарок дочери. «Они совсем как жених и невеста», – пошутил он. Больше покупателей не было. Дядя закрыл магазин, сперва заперев раздвижную дверь и опустил рольставни.

Стоял сезон дождей, так что дядя частенько приходил домой мокрым. Дождь мог начаться в любое мгновение и так неожиданно, что зонт открыть не успеешь, а уже вымокнешь. Ботинки точно промокнут, и брюки внизу тоже. Кончался дождь так же внезапно, и тут же на человека наваливалась густая невыносимая жара. Платили дяде тогда каждый месяц. Приходя домой, он вынимал конверт и отдавал две трети матери, оставляя себе совсем немного.

Однажды утром, как рассказывала мама, открыв магазин, дядя увидел, что кто-то уже ждет его перед дверью. Судя по форме, это была школьница из местной монастырской школы, рядом с той, где до четырнадцати лет учился он сам, а потом пошел работать. Девочка держала в руках большую обувную коробку с шестью дырочками на крышке, кажется, проткнутыми обычным свинцовым карандашом. В коробке сидела одна из тех птиц, которых дядя продал богатому покупателю месяц назад. Птица была совсем слабая и больная. Она сидела, нахохлившись, в углу коробки, выложенной обрывками старых школьных носков. Дядя снял одну из клеток, тщательно вычистил ее, переставил жердочку пониже, чтобы птице удобно было залезать на нее, постелил свежую газету, поставил еду и воду. Девочка ушла в школу. Нескольких дней дядя держал клетку под рукой, переставляя ее так, чтобы она подольше находилась на солнце, а во время дождя следил, чтобы капли воды не попадали на пернатого пациента. Спустя некоторое время птица уже запрыгивала на жердочку, которую он переставлял все выше и выше, начала взлетать и вообще поправилась. Тогда дядя накрыл клетку тканью и отнес в большой дом девочки, стоявший на одной из центральных улиц.