Читать книгу 📗 Где я - Тонг Куонг Валери » Страница 8

Увы, дома никого не оказалось. Квартира была пуста, постель не заправлена, в ванной еще влажно. Может, он ушел на работу раньше?

Я стояла в растерянности посреди комнаты, в самом деле не зная, что делать. Если бы он был здесь, мы порезвились бы под простынями, и я забыла бы ресторан, свинью и весь задний двор с этими гусынями. Жизнь снова стала бы спокойной и приятной, и исчезли бы вопросы: можно ли убить что-то уже мертвое? Я перестала бы слышать свист ветра меж серых коробок домов, свист ветра на сером песке дюн. Если бы он тогда оказался дома, ничего такого не случилось бы.

Но дома никого не было, и я пошла за ключом. Это было неразумно, совсем, скорее механическое действие: я спустилась по ступеням в полубессознательном состоянии и открыла дверь подвала. Все мои вещи были здесь, нетронутые, великолепные и ослепительные: трех дней не хватило, чтобы покрыть их пылью. Я осторожно их собрала. Сложила в коробку, отнесла наверх. Потом составила свой наряд. Выбрала темную юбку до середины икр, с разрезом почти на всю длину, блузку из черного газа, серую жилетку, туфли на невысоких квадратных каблуках. Причесалась и накрасилась, следя за тем, чтобы остаться естественной: я очень сильна в умении внушать иллюзии. Наконец, взяла флакон духов, заброшенных со времени моей встречи с Жюстом. Там оставалось всего несколько капель; я разбрызгала их по волосам.

В зеркале заметила волнистую линию. Несмотря на чрезмерную худобу моему телу удалось симулировать наличие форм. Машина была готова.

Я начала не сразу. Первые годы прошли среди нескончаемой жесткой боли, в которой я замкнулась. Я знала, что время от времени меня хотели обследовать, но потом, бог знает почему, отказались от этой затеи. Я слышала слова, фразы на свой счет. Обо мне беспокоились, но умеренно. Предполагали анорексию, любовные страдания, кризис подросткового возраста. Созванивались с друзьям, сравнивали факты и, наконец, пришли к выводу: малые дети — малые заботы, большие дети — большие заботы.

Однажды ночью я встала, чтобы выпить стакан воды, и прошла мимо приоткрытой двери в гостиную. Они сидели лицом к камину, ко мне спиной. «На этот раз, — сказал отец, — я уверен: она связалась с дурной компанией». И мать, вздохнув, кивнула. Мне тогда еще и восемнадцати не было. Я выпила воды и опять легла. Всю ночь лежала, уставившись в потолок сухими горячими глазами, а наутро заявила о своем уходе. Они не пытались меня удержать и лишь бросили: «Мы в любом случае никогда не умели спорить с тобой». Я взяла только сменную одежду. Денег у меня было немного, но я никогда никуда не выходила, ничего не покупала, так что мой маленький капиталец любезно принес плоды.

Я испытала огромное облегчение, покидая дом. Собиралась наконец упиться одиночеством. Мне больше не надо было ни перед кем-то отчитываться, ни быть вежливой, ни притворяться. Я собиралась построить мощные оборонительные укрепления, спрятаться от мира, чтобы никого больше не слышать и чтобы никто больше не слышал обо мне. Быть может, я даже смогу постепенно испариться, заставлю всех забыть обо мне, включая саму себя, вплоть до полного исчезновения. И, шагая со своим чемоданом, я представляла себе, как моя плоть, кости и органы растворяются в воздухе.

Я без труда сняла эту квартирку-студию. Квартал не слишком привлекал людей, и хозяева были вполне довольны, найдя квартиросъемщицу, так что не привередничали. Я отгородилась там от всех, как и собиралась. И многие месяцы моей единственной активностью было сходить за продуктами. Я провела строгий учет всех окрестных торговцев и организовала их строгую очередность, чтобы пресечь возникновение малейших связей. Ни с кем не говорила, или говорила как можно более неприветливо. Иногда я так редко открывала рот, что мне случалось терять голос. Он хрипел, сипел, съеживался, и тогда я скребла себе глотку, пытаясь определить размер ущерба, но неизбежно устанавливала — с легким разочарованием, — что я все-таки не онемела.

Большую часть светлого времени я проводила, лежа в постели. Редко, только когда мое тело требовало движения, с наступлением темноты выходила из дома. Тогда я проходила по двум-трем улицам, склонив голову к земле, потом поспешно возвращалась в свое логово. Разумеется, долго так продолжаться не могло. Однако я ничего не загадывала наперед: оставаясь в полном сознании, ждала, когда упрусь в стену, и только тогда собиралась принять решение. Мало-помалу мои сбережения растаяли, я стала реже есть. Пришлось задерживать плату за жилье, мне стали грозить выселением. Это и стало детонатором. Я готова была потерять что угодно, кроме этих четырех стен. Кров над головой был мне нужен, чтобы защититься от мира. Ни часов, ни календаря я себе не заводила, но была уверена, что уже стала совершеннолетней. Я никогда не помышляла о самоубийстве, и ничто из внешнего мира меня не настигло: я выжила. Так что настала пора найти себе средства к существованию. На листке бумаги я составила список моих обязательных требований: машинальное занятие, не требующее ни диплома, ни образования, которое избавит меня от непременных разговоров — этот сектор предлагал широкие возможности для трудоустройства. Работа официантки показалась мне идеальной, при условии что я выберу место, где бывает много народу. Стану там невидимкой. Люди будут обращаться ко мне, не поднимая глаз от меню, потому что торопятся. Мне придется только записывать заказы и разносить тарелки. А в конце рабочего дня я буду настолько оглушена усталостью, что засну без всяких мыслей.

Так я и поступила в тот большой ресторан, так все и началось. Однажды вечером я возвращалась домой после изнурительного дня. Однажды вечером — но то был вечер летнего дня, когда низкое солнце, задевая стены, отчаянно плавило мозги. Это был конец летнего дня, и мне было восемнадцать лет, что составляет тринадцать плюс пять. Их тоже было пятеро, серые костюмчики с галстуком, у них был такой чистенький вид, они шутили и вдруг окружили меня: погляди-ка на эту малышку! Они вовсе не были моего возраста, отнюдь нет, скорее лет пятидесяти, и от них исходил этот запах, смесь тухлятины с винным соусом, и один из них бросил: «Э, девушка, вам не скучно совсем одной?» Я высвободилась, он побежал за мной, ты же не собираешься вот так просто уйти, даже не сказав нам до свидания! Они перехватили меня, окружили, серый песок дюн полетел мне в глаза, в мою лопнувшую голову, в мои лопнувшие сосуды, красное и синее, красное и серое, красный песок дюн, звук смолк, хотя я знаю, что кричала.

Они тотчас же исчезли. Улица кишела прохожими, однако тухлятина не любит привлекать к себе внимание.

На следующий день я в первый раз вышла на охоту.

Я верчу своей юбкой. Смесь ярости и скуки. Этот гнусный боров, потеющий за стойкой, считающий чеки толстыми, подрагивающими от возбуждения пальцами. Изматывающая медлительность дня, ждать, ждать возвращения Жюста. Я кручу юбкой, головой тоже. Мой выход: ничего предумышленного, только это подавленное убийство в моем животе. Подспудное желание растет и ширится, терзает меня, тело вздрагивает, голым ногам холодно. Я иду. В этот час улицы спокойны: большинство людей заняты, стараются заслужить свой обед. Сквозняки стегают по стенам, небо останется темным до вечера, это неизбежно. Замечаю белое такси, одиноко застывшее на стоянке. Водитель сидит, вяло откинув руку на пассажирское сиденье. Указательным пальцем постукивает по пластику: мне кажется, что я даже слышу звук, доносящийся сквозь закрытую дверцу. Взгляд таксиста проскальзывает меж моих бедер, ощупывает все тело. Меня начинает подташнивать. Бить, обдирать, дырявить. Сальные отпечатки на чеках. Поторопимся, Аньес, не будем считать ворон! Грязные руки, суетливые, влажные. Дерьмовые шуточки. Тошнотворный запах. Я заставлю их заплатить. Всех покараю, одного за другим.

Моя лодыжка подламывается, я наваливаюсь плечом на оштукатуренную стену здания. Подношу руку к груди. Это не просто комедия, мне и впрямь трудно дышать: душит собственная ненависть. Таксист замечает меня и, почуяв поживу, выходит из машины, предлагает свою помощь.