Читать книгу 📗 Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич

Старов вновь вскочил.

— Но ведь женщину ударили! И вообще они мерзавцы. Несомненно, уверены, что никто не вмешается. И ты, — он укоризненно посмотрел на пса, — ты тоже уверен, что я не вмешаюсь, да? Только честно? Не вороти башку… Не вмешаюсь… А вот постой…

На свет показалась знакомая фляжка.

— Да, для храбрости. Что ж, коли иначе нельзя? И пусть, для храбрости… Но ведь поступок! Вот что ценно! Ведь это, братец ты мой, полет!

Спрятав фляжку, он двинулся к шоссе.

— Тут самое главное — решительность и немногословность. Без всяких там… А… а просто подойти и сказать: «Вы, сударь, сделали невежливость…» Хм, невежливость… Ничего себе невежливость. Шалаве этой в ухо — тресь! Вот тебе и невежливость, слышь, Джейсон? Ах, какая чертовка луна. Присмотреть бы за ней надо, присмотреть… Я бы согласился на такую работу…

Старов обернулся. Джейсон так и сидел у поваленного клена. Под задними лапами собаки растекалась лужа, клубясь легким паром. Пес уже года полтора как забыл, что надо задирать лапу и метить территорию, утверждая право свое.

— Однако ж, что это я, прямо вот так, через дорогу… Поступок поступком, но надобно же и цивилизованным человеком оставаться.

Вернувшись к стволу и прихватив пса за ошейник, Старов направился к подземному переходу. В гулкой ночной тишине тоннеля когти Джейсона клацали зловеще.

— А ведь ходили мы уже с тобой эдак пару раз, помнишь? Ходили мы походами. Хм… на разборки. Из-за чего? Не помню, право. Да и не хочу помнить. Чисто по Фрейду. Не хочу — и все тут. Помню главное — вершилась несправедливость. Попрание. Оскорбление и поругание…

Джейсон заартачился и уселся.

— Ну посиди, посиди, — не стал настаивать Старов. — Посиди… Да и я пока… подолью, так сказать, масла в огонь. В огонь доблести. А то она, понимаешь ли, братец ты мой, как-то испаряется с каждым шагом. Стыдно, но признаюсь.

Старов привалился к стене тоннеля и рассмеялся. Хриплое эхо заметалось в каменной пустоте.

— А прошлый раз, помнишь, шли мы вот так и даже дошли… До первой попавшейся палатки. Где и затарились водочкой. — Старов помрачнел. — И назю-зю-кались. Дабы заснуть беспамятно. А наутро скверное настроение свое списать на похмелье… Идем, что ли?

Джейсон нехотя приподнял зад и затрусил вперед. Старов потащился следом, бормоча:

— И ведь в чем еще гадство. Ну пришли мы с тобой, допустим. Хорошо, пришли. И даже сказали положенное: «Вы, сударь, сделали невежливость…» Ну и прочее. Да ведь только расхохочутся нам в лицо, да еще и глумиться станут. — Старов остановился. — Или пакость какую-нибудь подстроят. Наверняка подстроят. Мы же с тобой в дураках и останемся…

Пес тоже остановился, обернулся.

— Вот видишь, сколько резоннейших доводов могу я тебе привести? Но только все это слова. А тут — женщину ударили. И защитить ее некому! Где власть предержащие? Где помазанник Божий? Пусть запретит дуэль! Но только пусть под скипетром его я заживу покойной и мирной жизнью. Но нет… Дуэль и только дуэль!

Старов решительно зашагал.

— И заметь, не ее, эту шалаву несчастную, Бог ей судья, иду я защищать у барьера. Но свое поруганное достоинство! И пусть для них убить меня — пара пустяков. Но только и мне умереть — раз плюнуть! Да-с! Так что игра равна! И главное сейчас, самое главное — никакой болтовни и размазываний… Решительность!

И Старов целеустремленно начал подъем свой по ступеням из туннеля, не забыв прихватить пса за ошейник. Не замедляя шагов и бормоча про себя текст вызова, он двинулся вдоль обочины к автомобилям.

Сцену испортил Джейсон. Он вдруг затрепетал, закинул голову, судорожно выгнул спину и медленно повалился на бок. Оскалив клыки и обильно пуская пену из пасти, замолотил в воздухе всеми четырьмя лапами, словно улепетывая от жестокого припадка эпилепсии.

Человек медленно опустился на колени, положив ладони на судорожно бьющееся тело пса…

Старов скончался от острой сердечной недостаточности спустя три месяца, в такое же полнолуние. Хочется верить, что он оказался там, где и хотел, в должности смотрителя.

О судьбе собаки ничего неизвестно.

Вслух

— Послушай, что я тебе скажу…

— А ты не говори ничего. Крась себе. Мы ведь дело делаем. И срочное. О чем же говорить?

Малышня нестройными многоглазыми колоннами дует в театр. Лето. Каникулы. И проходя мимо забора, который мы покрываем зеленью, каждая колонна выдыхает:

— Эх красят… Ух красят… Ах красят…

И норовят пальцем.

А те, кто индивидуально, с родителями:

— Мам, а зачем красят?

— Чтоб было красиво, детка.

Я отчетливо представляю Димкин взгляд. Устремленный к чугунным узорам.

Темная зелень сейчас от краски в глазах его. Настоящего цвета их я не знаю. Просто они всегда что-то отражают. И он сейчас, должно быть, шепчет про себя: «Ну, потерпи уж, голубчик. Потерпи. А потом ты забудешь старые дожди и ветра, и боль, грызущую тебя ржавчиной. Конечно, ты уже не станешь новым, увы, но все-таки…»

На проходящих Димка не обращает никакого внимания. Это его судьба — смотреть прямо. Иногда очень далеко, но только прямо. Может быть, поэтому и обращаются прохожие только ко мне. Вот как сейчас. Я слышу замедляющиеся шаги… Ну, кто?

Молчание. Я оборачиваюсь. Девушка. И красивая. Молчит, красивая.

— Любуетесь?

Она смотрит на мою работу. Смотрит рассеянно, словно по неприятной обязанности.

На ней сиреневый костюм и серая блузка. Длинные, чуть волнистые каштановые волосы.

Капля краски стекает с моей кисти и падает у ее ног. Она вздрагивает и переводит взгляд на меня. Все с тем же выражением лица.

— А потолок вы сможете побелить? — спрашивает она. С сомнением спрашивает.

Но такие девушки не каждый день подходят с вопросами.

— Кто? — спрашиваю я, чуть не бия себя в грудь. — Я?! Да я…

Предательская капля опять срывается с кисти.

Димка оборачивается на наши голоса. В глазах его сменяются цвета: серый — асфальта, с зелеными брызгами, затем — сиреневый, ненадолго. Отвернулся: темная зелень.

— А обои клеить?

По-прежнему смотрит недоверчиво. И очень серьезна. Димке под стать.

— Харчи ваши, — говорю я. — Правильно я вопрос понимаю?

— При чем тут харчи? — говорит она, произнося последнее слово с трудом и без желания. — Мне нужно сделать ремонт в квартире.

Ну страх как серьезна.

— Что ж… Посмотреть надобно, — говорю я с солидностью старого мастерового. — Прикинуть. Дело-то нешуточное. Не забор красить.

— Я могу заплатить только сто долларов, — поспешно говорит она, словно деньги у нее уже зажаты в кулачке.

И я смотрю на ее правую руку. Кольца на пальце нет.

— А если я запрошу восемьдесят?! — восклицаю свирепо.

— Нет-нет, — быстро возражает она. — Только сто. Два потолка побелить и обои… — Постойте, что вы сказали? Восемьдесят? Но… Вы серьезно?

— Нет на свете человека серьезнее меня, — говорю я с горечью. — Оттого и все мои беды. Да ладно… Когда будем объект смотреть?

Она роется в сумочке.

— Сейчас я запишу вам мой телефон… Но вы не обманете? Я буду ждать вашего звонка. Вы вправду придете?

Это «вправду» трогает меня чуть не до слез. Я торжественно клянусь: и прийти, и позвонить.

Она уходит. И дети все уже прошли в театр. Сейчас сидят себе в полутемном зале, шуршат бумажками, носы вытирают или вопят чего-нибудь все вместе, а может, носятся в фойе или трутся у буфета…

Жарко. Мы в молчании заканчиваем нашу летнюю студенческую халтурку. Пару раз я ловлю на себе Димкин взгляд.

В раздевалке, пока мы оттираемся бензином, Димка, наконец, заговаривает:

— Ну и на кой хрен ты заморочил девушке голову? Ведь ты же ни уха ни рыла не смыслишь в ремонте квартир.

Я уже привык к его высказываниям, высказываниям «практического мужика».

— Зато я смыслю в девушках, — говорю я. — А это поважнее ремонтов.