Читать книгу 📗 "Другая ветвь - Вун-Сун Еспер"
В последнее время бывают моменты, когда Ингеборг кажется, будто никогда она не была ближе к Саню, чем во время их первой встречи, когда они стояли у чугунной решетки в Тиволи, каждый со своей стороны, и он подарил ей кузнечика, сложенного из бумаги. Но печально ли это? Как бы понять то, что должно понять?
100
Саня наполняют одновременно радость и отвращение, когда Ингеборг с детьми навещают его в больнице. Ему помогают спуститься из туберкулезного отделения на втором этаже вниз, в больничный парк. Усаживают на скамейку и укутывают плечи серым одеялом с буквой «Э»; медсестра уговаривает его придерживать одеяло у груди и горла. Кажется, что колени сделаны из стекла. И руки тоже. Сань наблюдает за медсестрами с высоко уложенными волосами, в длинных светлых платьях, подпоясанных на талии. Он смотрит на других пациентов, шаркающих по дорожкам или собирающихся группкой у какой-нибудь скамейки. Он встречается с семьей здесь, чтобы уменьшить риск заражения. Все понимают: чем дальше от него, тем лучше. Это имеет смысл, но дело не только в этом. Иногда Саня настолько отягощает вина, что ему трудно хоть что-то сказать. Он знает, что они пришли сюда пешком с Даннеброгсгаде, потому что у них нет денег на трамвай. Он смотрит на ножки Фроде, на маленькую Тейо, на их поношенную одежду в заплатках. Детям не хватает самого необходимого, а он валяется тут целыми днями. Ему не удалось позаботиться о них в должной мере. Еда, одежда, крыша над головой — всего этого недоставало. Все эти годы он был тупым и упрямым мечтателем не от мира сего. Но хуже всего, что он не уверен, успел ли воспитать в них людей. Сань смотрит на синяки и ссадины старших мальчиков и понимает, что они могут быть от чего угодно. Но от чего все же? Сыновья ничего не говорят, а он не спрашивает. Он видит горе в глазах Тейо, видит малыша Фроде, который сидит на траве неподалеку и наверняка думает: «Кто этот человек?»
Они приходят к нему, запыленные, вспотевшие и падающие от усталости. Сань разглядывает их снова и снова, одного за другим. Арчи, который всегда выглядит так, словно торопится куда-то. Герберт, считающий себя другим, но во всем похожий на него, Саня. Тейо, которая настолько полна любви, что ее слова звучат как песня. И наконец, Фроде, о котором он так никогда не узнает, что он за человек. Сань закрывает глаза.
Он надеялся, что не поймет сказанного врачом, но понял его слишком хорошо: врач старался говорить ясно и отчетливо. А когда его перевели в общую палату, не объяснив причин, он прекрасно понял почему. Кроме него, здесь еще четверо — четыре безнадежных случая. Трое мужчин и мальчик девяти-десяти лет. Они могут лежать и кашлять друг на друга до самого конца, и никто ни от кого не заразится.
Другие пациенты в палате разглядывают его. Сань вспоминает пьяницу, который однажды ударил его прямо на улице. Подобное он всегда воспринимал спокойно. Во взглядах соседей нет враждебности, скорее в них светится удивление.
— Кто ты? — спрашивает мужчина с покрытым морщинами лицом и длинными желтыми зубами.
— Меня зовут Сань Вун Сун. А как вас зовут?
Человек не отвечает, но кивает, будто он просто хотел убедиться, что Сань — не галлюцинация.
В палате говорят очень мало — на это не хватает ни голоса, ни сил. Каждое предложение может закончиться долгим кашлем, рвотой кровью и одышкой. Но Саня это устраивает.
В помещении только одно узкое окно в частой раме. Однажды утром койка мальчика рядом с Санем оказывается пустой, и его койку передвигают ближе к окну. Опершись на пару подушек, он лежит так, что ему видно ясень в парке, похожий на тот, что рос на заднем дворе на Лилле Страннстреде. На этом дереве медленнее, чем на других, начинают лопаться почки, из которых появляются маленькие зеленые пучки листочков, похожих на перья. Когда светло, Сань уверен, что различает за деревьями и железной дорогой, по которой проносятся с грохотом поезда, мазок морской синевы.
Ему хотелось бы больше детей, но не суждено. Часть из них умерли. Оге, Соня и еще один малыш сразу после войны, о котором они никогда не говорят. Ветер несет по дорожке пару зеленых листочков. Садовник постриг кусты уже после того, как Сань в последний раз был в парке.
— Ты хорошо ешь? — спрашивает Ингеборг.
— Дай подумать, — отвечает он.
Ингеборг стала сутулиться, в углах рта залегли морщинки, спускающиеся к подбородку с ямочкой, веки еще больше отяжелели. Она стала чем-то напоминать черепаху и в то же время кажется еще красивее, чем была.
Он поднимает руку.
— У того дерева, что видно из окна, есть ствол и корни, верно?
Как такое возможно: тело — пустая скорлупа, и все равно в нем нет места для воздуха?
Ночь за ночью Саню снится, что он давится или его душат — снегом, стеклом, подушкой, шапкой, кисточками, мясом, песком, рулоном ткани, пучками соломы, шнапсом, угрем.
Иногда он просыпается от звука собственного хриплого дыхания. Его легкие будто играют незнакомую ему мелодию. Но чаще он просыпается от того, что задыхается или не может перестать кашлять.
В лихорадочном бреду он видит свои легкие как туннель, через который он пытается проползти, а себя он видит насекомым, боящимся, что его раздавят. Потом в поле его зрения вплывает лицо Ингеборг, но он не может точно сказать, действительно ли она стояла, склонившись над ним. Когда он приходит в сознание, его глазные яблоки жжет, а волосы приклеились к мокрой от пота спине между лопаток. Кажется, будто что-то наконец настигло его. Ему снились отец и брат. Они пришли, чтобы позвать его жить с ними в снегу. И он пошел с ними. От жизни в снегу они обросли мехом, а Сань мерз все больше и больше. Он дрожал от холода, у него стучали зубы, и проснулся он с высокой температурой и откашлялся кровавой пеной.
Сань не может полагаться на датских врачей. Он верит только Ингеборг. Он делает то, о чем она просит, даже если она передает слова врачей. Круг замыкается.
И все же иногда его охватывает отчаянная надежда на то, что просто так все не закончится. Он превратится в кого-то другого. Ему нужно выкашлять себя прежнего — и если он будет достаточно сильно кашлять, превращение случится.
Сань открывает глаза и чувствует удивительную ясность в мыслях, словно там открылся проход к легким. Ему страстно хочется выйти на улицу и прогуляться. Он выходит из больницы, солнце светит ему в спину, а перед ним бежит его огромная тень. Он не уходит далеко, силы кончаются через пять минут после того, как здание больницы исчезает из виду, но он впитывает окружающее как губка. На телеге между двумя бидонами с теплым молоком сидит крестьянин в холщовых штанах. Две молодые женщины идут по дорожке между дачами в окружении садов, на женщинах почти одинаковые желтые платья, так что кажется, будто они срослись вместе. В магазине фарфора товар стоит на полках так ровно и аккуратно, будто его и не собираются продавать. Рука касается маслянистых листьев сквозь доски забора, крашенного белой облезающей краской. Он видит мужчину в широкополой шляпе и с усами в форме лиры. Видит портного, рисующего мелком за окном в мастерской, где рулоны ткани направлены концами на улицу, словно жерла пушек. Две птицы клюют конское яблоко. Рабочий потягивается у лесов, и солнце блестит на его захватном крюке. Сань поворачивается, и против света фигуры людей становятся темными. Все вокруг настолько поразительно живо, выпукло и ощутимо в противоположность его прошлому, которое стало таким далеким. Его прошлое превратилось в легенду, оно — как яшмовые рельефы на панелях в храме моряков в Кантоне, между которыми он бродил, одержимый тягой к дальним странствиям, разглядывая волны высотой с дом, натянутый до предела парус и корабли, накренившиеся так сильно, что мачта касалась поверхности моря. Но еще не все его прошлое высечено в камне.
Сань вспоминает тот день, когда гулял с Тейо и понял, насколько болен. Ему пришлось отойти во двор на Хуммергаде — под предлогом, что у него там дело, — чтобы откашляться кровью. Во дворе пахло клеем и опилками из мастерской столяра. Он взял деревяшку из кучи мусора, а потом вышел к Тейо и торжественно вручил ей бесформенный кусок дерева, будто это заказ, который он только что забрал.
