Читать книгу 📗 "Другая ветвь - Вун-Сун Еспер"
Герберт единственный из всей семьи видел отца сидящим на сцене в Королевском театре. Он никогда не признается в этом, даже отец не должен знать, как он прокрался в театр под предлогом, что должен передать очки Императору. Стоял потом в кулисах, прижавшись к стене, чтобы его не заметили, и наслаждался каждой секундой, каждым движением. А его собственный отец казался таким же далеким, как настоящий император в Китае.
Интерес Герберта все больше разгорается. Он следит за театральными сезонами. Часто приходит на Конгенс Нюторв, чтобы узнать, что ставят в театре, и понаблюдать за людьми, которые входят и выходят из здания. В театре идет «Пролог» Михаэлиса, балет «Фантазии» и водевиль «Быстрое замужество Пернилпы». Герберт узнает кое-кого из актеров. А еще он подглядывает за нарядными гостями, выходящими из гостиницы «Англетер». Отмечает, как они одеты, как ведут себя. Подражает тому, как они подзывают официанта, как приветствуют своих знакомых, как смеются, слегка закидывая голову.
Его тайное место снесли, а улицу перекопали, чтобы проложить канализационные трубы. Герберт воспринимает это как знак того, что пора уже перестать прятаться. Теперь ему и в голову не приходит убрать свою черную челку под кепку. Вместо этого он лохматит ее, когда гуляет по городу и наблюдает за людьми. Не только за богатыми. Например, поза рабочего, отдыхающего на бочке, исполнена потрясающей выразительности. Положение ног, руки, расслабленно лежащие на бедрах, сжатые губы, спокойный взгляд… Если бы ему пришлось играть фараона, короля или императора, он бы сидел, как этот рабочий на бочке.
Герберт собирается навестить отца в Эресуннской больнице. Отец попросил принести писчие принадлежности. Они лежат в конторке, завернутые в кожу. Герберт не помнит, чтобы отец когда-либо пользовался ими. Он развязывает шнурок и застывает. Никогда раньше он не видел ничего более прекрасного. Все эти кисточки, толстые и тонкие, с длинными лакированными ручками. Чернильные бруски с печатями и надписями, которые может прочесть только отец. Яшмово-зеленый камень и черносиний фарфоровый сосуд. Герберт проводит кончиком указательного пальца по волоскам кисточек, пытаясь угадать, от каких они животных. Он чувствует собственные мускулы под кожей, словно сила животного передалась кисти, а от кисти — ему.
В больницу Герберт идет через поле у железной дороги. Здесь все завалено строительным мусором с того времени, когда возводили свободную от налогов портовую зону. Герберт смотрит вокруг глазами актера. Он карабкается на штабель старых шпал, который возвышается, будто «белая дюна Стивена» в пьесе «Эльфийский холм». В душе он прекрасно понимает, что оттягивает момент встречи с отцом. Зайти в ворота больницы для него пытка. По тенистой аллее едут кареты скорой помощи с опущенными занавесками, в нос ударяет вонь дезинфекции, а тишина в палатах давит на уши. Но самое главное — ему невыносимо смотреть на обессилевшего отца, больного, как наконец признали врачи, туберкулезом. Невыносимо видеть, как он открывает рот и сплевывает алые комки. Вот почему он теперь — «король дюны со скипетром в руке, взирающий, как корабли выбрасывает на берег».
Не упасть бы с писчими принадлежностями в руке. Кожаный футляр — это важное письмо, которое по сюжету нужно доставить с одного конца света на другой. А он — курьер, не знающий содержания письма, но получивший задание сохранить его, пусть даже ценой собственной жизни. На самом деле так и есть, ведь Герберт даже не подозревал о существовании футляра. Когда он спрыгивает на землю, он внезапно осознает, как ничтожно мало отец рассказывал о Китае и своем детстве. Каждый раз, когда он спрашивал, отец отвечал, что Китай очень большой, — словно его прошлое каким-то образом растворилось на просторах огромной империи.
Четыре подростка вырастают перед Гербертом словно из-под земли. Он оглядывается через плечо и понимает, что убежать не удастся. Мальчишки выглядят так угрожающе, что у него мгновенно пересыхает во рту, и все же он умудряется обратить внимание на то, как они ведут себя.
— Чушка гренландский, что там у тебя в руке?
— Ты такой желтый, потому что тебя кто-то обоссал?
— Дай сюда, косоглазый.
Герберт знает, что внешне похож на отца, но он не такой, как Сань Вун Сун. Он не будет молча терпеть унижение. Он должен дать отпор.
— Не дам, — говорит он. — Хоть бы ты чумой заболел.
Как прилетел удар, он не заметил. Обнаружил себя лежащим на земле, и что-то подсказывало ему, что надо поскорей подняться на ноги. Но подняться не получалось. Он слышит смех — и тут замечает, что футляра в руках у него нет.
Герберт настолько растерян, что не сразу осознает, кто именно из мальчишек держит футляр. В голове шумит, перед глазами все кружится и, быть может, поэтому ему больше не страшно. В ушах гудит от громкого голоса — это говорит он сам:
— Ты дотронулся до меня, и теперь чума ползет, словно насекомое, у тебя под кожей. Скоро ты покроешься бубонами величиной с мышей, которые сожрут тебя изнутри.
Мальчишек охватило сомнение, теперь они смеются реже и неуверенно, переминаются на месте, косясь друг на друга и на маленького черноволосого парнишку перед ними.
— Кажется, кто-то идет! — кричит один из них, и вот они уже бегут прочь.
Вокруг никого, и все равно Герберт продолжает. Нельзя останавливаться, не завершив сцену.
— В твоей печени выгрызут гнездо крысы! — кричит он, чувствуя вкус крови, бегущей из носа по губам в рот. — Ты будешь лежать в постели парализованный, и внутри тебя будут кишеть насекомые и пресмыкающиеся. Твое сердце проткнут жвала жуков и ядовитые зубы змей. Из ушей вырастут розовые крысиные хвосты, а из ноздрей — бубоны. Ты не сможешь больше ни говорить, ни кричать, но твое тело будет визжать, как человек, которого живьем бросили в костер.
Отец не спрашивает про писчие принадлежности. Наверное, он забыл про них, и Герберту не приходится рассказывать ни одну из выдуманных историй о том, что произошло. Отец кажется исчезающе маленьким на больничной койке. Герберт рассматривает его соседей. Какими бы разными они ни были, отец выделяется среди них.
Сань погружается в дремоту. Герберт сидит на стуле у кровати. Он мог бы отдать отцу свои легкие, свою кровь. Если можно заразиться болезнями вроде чумы и туберкулеза, то почему нельзя заразиться жизнью?
— Твоих писчих принадлежностей больше нет, — говорит он. — Во Фредериксберге строят новый Форум. Я выронил футляр, когда стоял и смотрел в яму.
Герберт и сам не знает, почему врет. Отец кивает, словно давно уже знал о судьбе своего футляра.
— Хорошо, что ты пришел, — говорит он.
Герберт убежден: отец видит, что его мучает совесть.
— Я дурак, — говорит он.
— Ничего.
Герберт не уверен, к чему относится это «ничего», но он больше не мальчик, которому требуется утешение.
— Я заработаю денег и куплю тебе новые кисточки.
Отец закрывает глаза.
— Всегда есть чем смягчить сердце.
Руки с длинными тонкими пальцами лежат поверх одеяла, и Герберт вспоминает совместные прогулки с отцом. Он думал, что у отца кружится голова, из-за чего тот часто касался кончи-ками пальцев стен домов или бортов повозок, мимо которых они проходили. Теперь он уверен, что это не единственное объяснение, но не может заставить себя спросить. Вместо этого он протягивает руку и проводит пальцами по деревянной раме койки. Он повторяет движение полдюжины раз, и у него в груди распространяется тепло. Кажется, он открыл новую сторону отца.
99
— Мы делаем все возможное. У нас бывали подобные случаи. К счастью, положительная динамика — тоже часть ежедневной жизни больницы. Есть неплохой шанс на то, что он полностью поправится.
Ингеборг нравится врач — его седые волосы оттенка стали, зеленые глаза и приятный голос, — но внезапно она понимает, что этого не случится. Что Сань умрет, а она останется одна с детьми.
Она смотрит на толстую перьевую ручку, лежащую на столе, точно посредине между ней и врачом. Ручка кажется дорогой. «Нет денег» и «денег нет». Только когда ты беден, то понимаешь разницу. Ингеборг договорилась с пекарем на Энгхавеплас, что он будет откладывать для нее черствый хлеб, с мясником — что она станет покупать у него кости для супа. У детей нет носков, а она ежедневно ходит в Эресуннскую больницу, а потом обратно до Вестербро. Она разговаривает с медсестрами и врачами, до того как заходит к Саню, потому что он не следует их советам и предписаниям. Это касается всего — от еды и лекарств до одежды и отдыха. Испытывают ли они то же, что испытала она? Его красивое золотистое тело осязаемо, но как человек он совершенно неуловим.
