Читать книгу 📗 Крест (ЛП) - Бруен Кен

Тишина в доме была тревожной. Вернулся отец с женщиной, которая выглядела ещё более побеждённой, чем он. Её тело сжалось в себе.

Она протянула руку и сказала:

— Рада познакомиться.

Господи.

Я пробормотал какую-то банальность о их потере, и она кивнула. Я мельком увидел её глаза и пожалел, что не сделал этого. Если есть ступень за пределом агонии, за пределом мучений, она была там. Мы стояли, неловкое трио, никто не знал, что делать.

Поэтому я попытался:

— Ненавижу вторгаться, но я выясняю обстоятельства… Джона…

И, хоть убей, я не мог подобрать подходящего слова — смерть, гибель, убийство — всё слишком жестоко.

Вместо того чтобы спросить меня, на каком основании я этим занимаюсь, она сказала:

— Мы очень благодарны.

От отчаяния я спросил, можно ли мне увидеть его комнату, и отец провёл меня в маленькую заднюю комнату.

— Мы ничего не трогали.

Комната молодого человека: незастеленная кровать, книжный шкаф с автомобильными журналами, CD-плеер и стойка с музыкой. Я постоял там и задался вопросом, какого чёрта я делаю.

Через пять минут я вернулся к паре и спросил:

— Каким был Джон?

Меня накрыл поток любви и нежности. Он был обычным парнем — играл в футбол, работал в гараже, у него было много друзей.

Открылась входная дверь, и вошла девушка. Я сразу понял, что это их дочь, по фотографии на серванте. Трудно обмануть профессионального следователя.

Мать сказала:

— Мы оставим вас с Марией. Она и Джон были очень близки.

После того как они вышли, она уставилась на меня и спросила:

— Какое тебе до этого дело? Ты знал Джона?

Я сказал, что нет, но поскольку Гарда не добиваются прогресса, я хотел посмотреть, смогу ли я помочь.

Она переварила это, спросила:

— Тебе платят?

— Нет, но…

Она не злилась, просто была в замешательстве.

— Так ты просто хороший парень, который ходит и помогает, исправляет ошибки, так, что ли?

Прежде чем я успел ответить, она сказала:

— Ты полон дерьма.

Я почувствовал себя на более твёрдой почве. Агрессия мне подходит больше всего, без всей этой вежливой ходьбы на цыпочках, поэтому я сказал:

— Я бы подумал, ты будешь рада любой доступной помощи.

Она изучала меня минуту, не слишком довольная тем, что видела, затем сказала:

— Кому, блядь, какое дело, что ты там думаешь? Джон не вернётся. Сделаешь мне одолжение?

— Конечно, если смогу.

— Оставь нас в покое. Можешь? Иди играть в Супермена с кем-то, кому не всё равно.

Затем она проводила меня до двери, её язык тела говорил: Ты ушёл.

Когда она смотрела, как я начинаю уходить, она сказала:

— И ещё, мистер Тейлор, мятные конфеты не работают.

Я знал это, правда?

Вернувшись в квартиру, я поставил Тома Рассела Road to Bayamon. Там есть горько-сладкая песня «William Faulkner In Hollywood». Заставила меня тосковать по лучшей жизни, и мне пришлось остановить её на середине трека. Позвонил Ридж. Она ответила своим обычным враждебным тоном.

— Что? — буркнула она.

— Ты знала Гарда по имени Эоин Хитон?

Пауза, когда она оценивала, почему я могу спрашивать.

— Да, знала. Почему?

В её голосе была капля агрессии.

— Его вышвырнули, да?

Вздох, а затем:

— Да, он страдал твоей болезнью.

Мне не нужно было спрашивать, какой именно, поэтому я попытался:

— Он был хорошим Гарда?

Она выдержала паузу, затем сказала:

— Его вышвырнули. Насколько хорошим он мог быть?

Мне хотелось крикнуть ей, велеть спуститься с грёбаного высокого коня, но вместо этого я спросил — и мне пришлось напрячься, без сомнения, мне было буквально трудно слышать:

— Что он сделал, кроме пьянства? Каковы были основания для увольнения, или ты связана клятвой?

— Он взял взятку, чтобы отпустить человека за вождение в нетрезвом виде.

Мне нечего было сказать, поэтому она добавила:

— Ты, наверное, одобряешь это и думаешь, что с ним обошлись сурово.

Хватит, подумал я, поэтому выпалил:

— Откуда тебе знать, что я думаю?

Затем глубоко вздохнул и спросил:

— Ты знала, что у Джона был брат? Я был в семье, встречался с родителями и сестрой. Я действительно думаю — и это сильное чувство, нутром чую — тебе следует выяснить насчёт этого брата. Ты можешь это сделать? Всё, всё о нём, что сможешь достать.

Она молчала мгновение, затем спросила:

— Ты действительно думаешь, что это так важно?

— Абсолютно.

Я, по крайней мере, завладел её вниманием, и как раз перед тем, как она повесила трубку, она сказала:

— Ладно, что мне терять?

После того как я положил трубку, я действительно чувствовал себя довольным собой и понял, что в этот раз я веду эту чёртову игру вперёд.

10

«Я думаю, ты забыл меня». Заложник Кен Бигли в послании Тони Блэру за двадцать четыре часа до того, как ему отрубили голову.

Меня уже некоторое время беспокоила одна проблема, которую я пытался игнорировать, надеясь, что если не замечать её, она просто исчезнет.

Ага.

Мой слух.

С телевизором мне приходилось включать звук на полную мощность, и музыку тоже на максимум. А когда люди говорили со мной, мне нужно было наклоняться поближе, чтобы разобрать слова. Переваливаешь за пятьдесят — что-то начинает разваливаться. Факт, блядь, жизни. Мои глаза пока были в порядке, но та жизнь, которую я вёл, была чудом, что я ещё нахожусь над землёй. Много дней я жалел, что это не так.

Поэтому я взял телефонный справочник, нашёл специалиста по ушам и записался на приём, напрягаясь, чтобы расслышать, что говорит секретарша. Господи, если я потеряю слух… У меня уже была хромота… сколько лет мне это?

Я не стал делиться с Ридж — она всё равно говорила, что я никогда не слушаю. Я признался самому себе — вещь, которую ненавидел делать, — что я испуган. Я был один. Ирландский холостяк во всей своей жалкой славе, обшарпанный и озлобленный, разрушенный и рассыпающийся.

С планом.

Господи Иисусе, план. Всё моё физическое существо разваливалось, а у меня был план. Разве это не бесценно? Я уже одной ногой в могиле, а вместо того чтобы присматривать дом престарелых, планирую побег в Америку. Такое можно придумать?

Можно сказать, я даю отпор, проявляю стойкость перед лицом жестоких невзгод, отказываюсь сдаваться, веду праведную борьбу. И любой, кто меня знал, смаковал бы эту прекрасную линию рассуждений, а затем изрёк: «Херня».

Утро, окутанное отчаянием. По-ирландски мы стонем: Och ocon… Горе мне, да с колокольчиками. Я был в глубокой депрессии уже почти две недели. Не пил, конечно, не то чтобы я не хотел или не считал это хорошей идеей, просто у меня не осталось сил на очередной раунд так называемого восстановления.

В перерывах смотрел телик. Новости были черны своей тьмой.

Кену Бигли отрубили голову. Нет слов, чтобы описать это чувство, — словно видишь, как бьют башни-близнецы. То же неверие, та же тошнотворная жуть. Я погрузился в ещё более глубокий колодец чёрного пса и видел сны о собаках — да, о ньюкаслских. Они выли и кусали меня за лодыжки, лая, чтобы я что-то сделал. Телефон звонил не переставая. Я выдернул шнур из розетки, и, клянусь, он всё равно звонил.

Время от времени люди колотили в мою дверь, и я бормотал:

— Отвалите, я уже сдал в офисе.

В таких бреднях ты всегда слышишь фантомный оркестр, как описывал Малкольм Лоури. Мой играл одну мелодию, снова и снова… «Run» от Snow Patrol. Я молился, чтобы если я умру — а это казалось весьма вероятным, — кто-нибудь сыграл это на моих похоронах.

Что за грёбаная песня.

Что за грёбаная жизнь.

Но если никого не осталось, кто придёт на мои похороны, кому меня оплакивать? Жалость к себе, конечно, — напарница белой горячки — и я был в ней по горло. Страна тоже чувствовала себя довольно паршиво. Мы радовались нашей первой золотой олимпийской медали за более чем тридцать лет, и, конечно, устроили из этого огромное событие. Кто бы не устроил? А затем — этого не придумать — лошадь провалила допинг-тест. Грёбаная лошадь!