Читать книгу 📗 Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов - Беркхарт Джессика

Синтия Хэнд

Надеть счастливое лицо

Когда я училась в старших классах, одна из моих подруг имела обыкновение говорить о том, что убьет себя. Мы с ней подружились с того времени, как только начали ходить; ее бабушка с дедушкой жили как раз через дорогу от нас, и она часто приходила ко мне играть, навещая их. К тому времени, как я стала подростком, у меня накопилось множество воспоминаний об этой девочке: наши маленькие загорелые ноги, подставленные солнцу, когда мы качаемся на качелях на заднем дворе; мы играем в дочки-матери, и в прятки, и в Барби; вместе смеемся на празднованиях дней рождения; заглатываем фруктовый лед летом на патио. Я знала ее, сколько помнила себя. К старшим классам мы слегка отдалились друг от друга — между нами была разница в год и у нас оказались разные компании друзей и разные интересы, к тому же мы жили в разных частях города — но я продолжала считать ее своей подругой. Хорошей подругой. Близкой.

В тот год, когда я училась в выпускном классе, а она в одиннадцатом, мы вместе посещали продвинутые занятия по французскому языку, нас вдвоем посылали в библиотеку «переводить» разные французские книги на английский. И иногда, когда мы усердно записывали наши ужасные переводы «Маленького принца», подруга говорила о том, как ей хочется умереть. Она говорила о своей смерти как ни в чем не бывало, словно обсуждала планы на каникулы. Она рассуждала о том, как сделает это — разобьет машину, или выпьет таблетки, или перережет себе вены. Это будет так просто, так легко, говорила она. Если бы только у нее хватило мужества, или она не так сильно боялась бы боли, или если бы не хотела доставить боль другим… она бы ушла.

Я помню, как она говорила об этом. До сих пор помню ее спокойный тон, словно не такое уж большое дело — убить себя. Ясно помню, как странно блестели ее глаза. Но чего я не помню, так это того, что я ей отвечала, не помню, как реагировала на ее слова. Я стараюсь представить это сейчас — мои глаза расширяются, наполняются слезами по мере того, как я заверяю ее, что она очень много для меня значит, что она потрясающая, что было тяжело, но теперь станет лучше — все, что я могла придумать, чтобы помочь ей преодолеть тот мрак, в котором она находилась. Я могу вообразить, что обнимаю ее. Привожу к психологу, делаю так, чтобы ей помогли.

Я могу все это представить, но я этого не помню.

Не помню, чтобы я что-то предприняла, когда она рассказала мне о своих мыслях. И скорее всего потому, что я ничего и не делала, я никому не сказала о том, что моя подруга нуждается в помощи. И сама тоже не пыталась помочь ей.

Теперь, будучи взрослой, я хочу потрясти себя-подростка за плечи и крикнуть: «Что с тобой не так? Сделай что-нибудь! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!» Почему, не могу опомниться я, почему я ничего не сделала? Почему не прислушалась к ее словам?

На это, как мне кажется, существует несколько причин:

Я не воспринимала ее всерьез. Думала, она просто разыгрывает трагедию. Потому что я тоже иногда прикидывала, а не свести ли счеты с жизнью, но делала это в каком-то абстрактном, театральном смысле. Я думала об этом, когда мне было больно. Мои родители переживали ужасный, болезненный развод, и создавалось впечатление, будто они совсем не принимают в расчет меня, или мои чувства, или то, как сказывались на мне их решения. Я хотела дать им понять, что мне больно, а затем начинала думать, что если я убью себя, все, несомненно, узнают об этом. Самоубийство стало бы окончательным доказательством моей боли, думала я. Но вся проблема заключалась в том, что на самом деле я не хотела умирать. Просто мне нужно было, чтобы люди обратили внимание на мою боль. И я полагала, что с моей подругой происходит то же самое (это было не так) и она не столько хочет убить себя, сколько добиться всеобщего внимания.

Моя подруга не производила впечатления депрессивного человека. Она казалась довольно счастливой — ведь она всегда улыбалась. У нее был заразительный смех, который я могла распознать с другого конца школьной столовой. Она очень смешно шутила. Училась на «отлично». Не принимала наркотики и не напивалась на вечеринках. У нее были друзья. Хорошие, по моему мнению, родители. Казалось, у нее не было достаточных причин быть несчастной. Она не злоупотребляла подводкой для глаз, не пользовалась темной помадой, не ходила во всем черном, как, считала я, должен делать «депрессивный подросток». Она совсем не принадлежала к тому типу людей, которые действительно кончают жизнь самоубийством.

Несмотря на все мои романтические предрассудки, настоящее самоубийство было для меня чуждой идеей. Это то, что совершает злодей, когда его наконец ловят и вот-вот арестуют. Это ванная, полная крови, в фильме ужасов. Женщина, бросающаяся под поезд в классической литературе. Тогда я лично не знала никого, кто совершил бы самоубийство. Никто никогда не говорил об этом, хотя я выросла в Айдахо, где число самоубийств было одним из самых высоких по стране. Самоубийство стоит на втором месте среди причин смертности подростков в Айдахо, но, как считала я, все это происходит где-то в других местах с другими людьми. Я не могла представить, что такое может случиться с человеком, которого я знаю.

Я не хотела вовлекать подругу в неприятности. Если я расскажу кому-либо обо всем, то ею обязательно займутся психологи и испуганные родители. Последуют серьезные разговоры, а мне не хотелось, чтобы подруга проходила через всю эту суету по причине, которой, возможно, вовсе и не существовало, что возвращает нас к тому, с чего мы начали:

На самом деле я ей не верила.

Поэтому я молчала. Я подвела ее.

Моя подруга все еще жива, кстати говоря, у нее хорошая работа и хорошая жизнь, и я так рада — готова пройтись колесом и запеть «аллилуйя», — что она переросла то время в старших классах. Она выжила. Сейчас она утверждает, что по-прежнему переживает тяжелые времена, но ей уже лучше. Другая наша подруга решилась и рассказала родителям о разговорах о смерти. Какое-то время ей было очень плохо и стыдно, но зато она получила помощь. И смогла преодолеть себя.

А у моего младшего брата это не получилось. Когда ему было семнадцать (он учился в одиннадцатом классе, а я была на предпоследнем курсе колледжа), он выстрелил в себя из охотничьей винтовки.

Все знавшие его были страшно удивлены и шокированы. Мой брат был популярным парнем в школе. Он был красивым — темноволосый, атлетического телосложения, сильный. Он был членом команд по плаванию и по бальным танцам, играл в футбол и занимался борьбой. Хорошо учился. Не пил, не сидел на наркотиках. У него было великое множество друзей. Казалось, у него всегда хорошее настроение, он всегда улыбался, всегда шутил.

Мой брат не казался депрессивным. Со стороны не создавалось впечатления, будто он изо всех сил борется за свою жизнь. Выглядел он прекрасно. Счастливый, спокойный. Он мог надеть на себя счастливое лицо, это хорошо ему удавалось.

Я часто гадаю, говорил ли брат своим друзьям, о чем он думает, подобно тому, как моя подруга излагала мне свои мысли во время занятий французским, но сомневаюсь в этом. Он многое держал в секрете. Он совершил несколько попыток самоубийства перед тем, как умереть, и я разговаривала с ним, конечно же; сказала, что люблю его, и старалась понять, почему он шел на такое, но ни один из нас не знал толком, что спросить, что ответить. Нам было неудобно говорить об этом. Мы и не стали этого делать. А затем он ушел.

После его смерти бывали дни, когда мне приходилось прятаться в ванной комнате, и я тихо всхлипывала там. Помню, что репетировала фразу «У меня все хорошо, а у вас?» перед зеркалом, чтобы сказать ее убедительно, когда меня спросят, как я. Я перешла на водостойкую тушь для ресниц. Мало выходила из дома. Ненавидела знакомиться с новыми людьми, потому что они обязательно спрашивали, откуда я и есть ли у меня братья и сестры, и тогда мне приходилось выбирать, сказать ли, что я единственный ребенок в семье, и это было проще, но заставляло меня чувствовать себя так, будто я предаю брата, или же ответить, что у меня есть брат, рискуя, что меня забросают многими вопросами, и в результате выяснится, что он мертв.