Читать книгу 📗 Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич

Во-вторых, имелась ещё одна, объективная причина признать индустриализацию несвоевременной. На проведение её у страны просто не было денег. Единственный по общему признанию источник финансирования столь грандиозных планов — экспорт — пока не только не превышал импорта, но и был намного меньше его. В 1920/21 году отрицательное сальдо внешней торговли составило 191 миллионов золотых рублей, в 1921/22-м — 206,9 миллиона в 1922/23-м — 14,6 миллиона. Потому на XII партсъезде, не отвергая индустриализации, решили для её осуществления дождаться появления необходимых средств. Тех, которые удастся накопить благодаря постепенному наращиванию объёмов продажи за рубежом нефти и нефтепродуктов, лесоматериалов, хлеба, льна, пушнины, марганца. А пока большую часть расходных статей бюджета направлять на подъём сельского хозяйства, на поддержу разорённого крестьянства.

В-третьих, побуждала пока не торопиться с индустриализацией и твёрдая убеждённость в непременной и скорой победе мировой пролетарской революции. Сначала, разумеется, в Германии с её мощной промышленностью, которая и позволит решить все отечественные проблемы. Для того Москва, используя Коминтерн, пыталась сделать всё возможное и даже невозможное, лишь бы избежать ошибок прежних лет — 1920 и 1921 годов, обернувшихся тяжёлыми поражениями немецкого рабочего класса.

И вот всего два года спустя отпали все былые возражения. Отпали сами собой.

Троцкий лишился открытой поддержи даже своих верных сторонников после издания в конце 1924 года ставшей скандальной одиозной книги «Уроки Октября», в которой изобразил вождём революции 1917 года не Ленина, а себя. Оскорбил тем всех без исключения членов партии. Окончательно растаяла надежда на успех немецкого пролетариата прийти к власти. Зато экспорт 1923/24 года превзошёл все ожидания: впервые дал положительное сальдо во внешней торговле — 132 миллиона золотых рублей. И пусть они ещё не покрыли всей накопившейся задолженности Западу, всё же подтвердили правильность избранной стратегии.

Вот теперь, посчитало руководство страны в августе 1925 года, и можно начинать переориентацию экономики с сельского хозяйства на промышленность. Для начала утвердило заказ в Великобритании на 150 миллионов рублей для ВСНХ. Обязало Наркомат труда подготовить плановое повышение зарплаты рабочих до довоенного уровня. И опасаясь, что из-за высокого урожая цены на хлеб внутри страны упадут слишком низко, нанеся крестьянам ощутимый ущерб, обязало заготовительные органы платить за пуд не меньше рубля.

Таким положение было к началу августа. В конце месяца всё стало резко меняться к худшему. Мировые цены на зерно пошли вниз, достигнув уровня в полтора рубля. Между тем отечественные производители, главным образом земледельцы Украины и Северного Кавказа, стали отказываться продавать свой хлеб дешевле двух рублей. Решили последовать совету Рыкова и Бухарина «обогащаться», ничем при этом не рискуя: не продадут в текущем году, сбудут в следующем, когда, может быть, урожай окажется небольшим.

Руководству страны пришлось поспешно заняться корректировкой. Предложить закупить 780 миллионов пудов хлеба вместо миллиарда, а на экспорт направить всего 325 миллионов, чуть ли не вдвое меньше запланированного, — тот минимум, за который уже была получена валюта. А чтобы заинтересовать крестьян в массовой продаже зерна, последовало решение о восстановлении государственной монополии на производство 40-градусной водки, об отмене тем самым сухого закона, введённого царским правительством ещё осенью 1914 года, чтобы хоть чем-то восполнить товарный голод, — иного варианта руководство не нашло.

Но цены, несмотря на все предпринимаемые меры, продолжали расти. На хлеб, мясо, молоко, масло… Повысить же зарплату так и не удалось. И потому на крупнейших заводах СССР в Ленинграде, Москве, Сормове, Мариуполе, Днепропетровске, Харькове, Николаеве, других вновь начались забастовки. В августе их было 30, в сентябре уже 55. Продолжительных — по месяцу и дольше, многочисленных — до двух, двух с половиной тысяч стачечников.

Но вместо того, чтобы прежде всего попытаться исправить положение, для чего понять первопричину кризиса, руководство начало сводить счёты друг с другом. И не случайно. Признать, что взвинтили цены на хлеб, сорвав экспортно-импортный план, крестьяне зажиточные и кулаки, означало и признать ошибочность экономической стратегии, выраженной лозунгом «обогащайтесь». Открыто отказаться от неё, дезавуировав Бухарина и Рыкова. Даже, может быть, поставить вопрос о выводе их из руководства — из Политбюро.

Не без основания опасаясь именно такого развития событий, Рыков и Бухарин ополчились на тех, кто и являлся их постоянными оппонентами, категорическими противниками опоры на зажиточных и кулаков. На Г.Е. Зиновьева — главу Коминтерна и председателя исполкома Ленинградского совета. На Л.Б. Каменева — главу Совета труда и обороны, одного из двух высших государственных органов СССР, согласовывавшего хозяйственные и финансовые планы, контролировавшего их исполнение, и, кроме того, председателя Московского совета. На Г.Я. Сокольникова — наркома финансов. На Н.К. Крупскую — вдову Ленина, попытавшуюся первой, однако безрезультатно, критиковать теоретические новации Бухарина.

Скорее всего, атака Рыкова и Бухарина сразу же захлебнулась бы, если бы не неожиданная поддержка Сталина, не отказавшегося от своей твёрдой позиции противника кулаков и рьяного защитника индустриализации. Тогда же, в октябре 1925 года, говорившего: «Индустриализация является основным средством сохранения самостоятельности нашей страны… Без индустриализации наша страна рискует превратиться в придаток мировой капиталистической системы». Однако он ещё в начале года окончательно разошёлся с Зиновьевым и Каменевым. Отказался поддерживать их стремление изгнать Троцкого из Политбюро и помнил, что именно они два года назад собирались отправить его в отставку.

И вот теперь всё выглядело так, будто Сталин не столько перешёл на сторону Рыкова и Бухарина, сколько воспользовался обстоятельствами, чтобы поквитаться со старыми недругами. Правда, вполне возможно и иное объяснение происшедшего. Сталин остался верен идее необходимости форсированной индустриализации, только счёл время для её начала неподходящим: у страны пока ещё не было для того достаточных сил и средств. Но об этом мы никогда не узнаем. Можем лишь строить предположения да догадки…

Как бы то ни было, как генсек Сталин стал потворствовать именно тем, кого три года спустя сам же и объявит лидерами правого уклона. Организовал снятие И.А. Зеленского — секретаря Московской парторганизации и верного соратника Каменева, заменив его Н.А.Углановым — креатурой Бухарина. Снял и секретаря Ленинградской парторганизации П.А.Залуцкого, всегда и во всём поддерживавшего Зиновьева. На его место провёл своего старого друга С.М.Кирова.

Вдобавок ко всему Сталин оказался одним из тех, кто в самый последний момент снял доклад Каменева «О хозяйственном положении» с повестки дня XIV съезда, открывшегося 18 декабря 1825 года только для того, чтобы делегаты не обсуждали причины срыва всех планов развития страны. Вынудил Каменева, а также Зиновьева, Сокольникова и Крупскую обратиться к съезду весьма своеобразным способом — посредством выпуска брошюры «Некоторые материалы по спорным вопросам», имевшей гриф «Совершенно секретно». Но они ничего так и не добились.

XIV партсъезд не ограничился только тем, что всеми правдами и неправдами избежал обсуждения вопросов экономики. Именно на нём отношения между членами ПБ перешли допустимые рамки. Дискуссия, ранее являвшаяся чуть ли не непременной при поиске кардинальных решений, стала формой сведения старых счётов, предъявления новых.

Превратилась в политическую склоку. Только в такой атмосфере и смогло появиться облыжное обвинение Каменева в «ликвидаторстве», «пораженчестве» — в том, что тогда приравнивалось чуть ли не к меньшевизму, извечно враждебному большевизму.

Более того, «большинство» — трое из семерых членов ПБ: Бухарин, Рыков и Томский, — возникшее летом 1924 года, после смерти Ленина, сумело, опять же воспользовавшись поддержкой Сталина при необъяснимом нейтралитете Троцкого провести в одной из резолюций требование: «Дискуссия по решениям съезда не может и не должна быть допущенной». Как очень скоро выяснилось, запрет относился только к «меньшинству» — к Зиновьеву Каменеву, но никак не к «большинству».