Читать книгу 📗 "О кино и о времени - Ипполитов Аркадий Викторович"

Корабль без порта не существует. Корабль без порта — это проклятый корабль, он окончательно побежден и присвоен морем, он слился с ним. «Летучий Голландец», вечно скитающийся по водам мирового океана, сумасшедший, пьяный корабль, населенный призраками, скелетами и чудовищами… Эйзенштейн, хорошо знавший поэзию английских романтиков и французских декадентов, создал из их образов свой пьяный корабль безумия и солнечного удара — броненосец «Потёмкин», превратив революцию в экстаз бунта и соблазна. Покидая единственный свободный город России — порт Одессу, — «Потёмкин» обрекает себя на судьбу «Летучего Голландца», становясь из флагмана революции вечным мифом — и главным киномифом о корабле.

…Корабль-мир. Ладья мертвых, не то потерявшая курс к вечности, не то заплутавшая в ней, завязшая в водах, похожих на кровь… Потому что, как и показывал Босх, роль дозорного здесь по-прежнему исполняет шут. И корабль-спасение, корабль святости, корабль-мечта, островок человечности в холодном космическом океане, сбившись со всех курсов и лоций, превратился в своего двойника, свою тень: корабль греха, корабль-смерть, корабль-убийцу. И этот мир-корабль под всеми парусами несется к дьяволу и катится к черту.

JHERONIMUS BOSCH HET NARRENSCHIP 1500

DONALD CRISP & BUSTER KEATON THE NAVIGATOR 1924

Нежность по-американски. «Американский солдат» Райнера Вернера Фасбиндера

GERHARD RICHTER STADTBILD MÜ 1968

RAINER WERNER FASSBINDER DER AMERIKANISCHE SOLDAT 1970

Жил-был некогда в Мюнхене мальчик. Он был маленьким, и, как все дети, он был хорошим. Мир вокруг был гораздо хуже маленького мальчика, ибо миры вообще хуже детей. Мир маленького мальчика имел высокие стены двора-колодца. В нем, под навесом, стояли баки для мусора, очень аккуратные немецкие баки очень приличной немецкой помойки. Помойка, хотя и прижалась к стене, все определяла — помойка всегда определяет мир в высоких стенах двора-колодца. Семья у мальчика была не слава богу. Мать молодая и интересная, с какими-то признаками не то чтобы даже интеллигентности, но интеллектуальности, таинственный отец и младший брат немного не в себе. Не-слава-богу семьи билось о стены двора-колодца, но вырваться из него было трудно, потому что двор-колодец, в котором также все не было славой-богу, был заключен в еще один такой же замкнутый двор-колодец квартала, а тот — в двор-колодец города, страны, мира. Вокруг мальчика ничего не было, кроме стен и помойки в углу, все определявшей. Не то чтобы маленькому мальчику было с этим трудно смириться — он ведь ничего другого и не знал, — но как-то все было очень жестоким. Жестокость определяла жизнь, без жестокости выжить было невозможно, и мальчик, оставаясь хорошим, поступал не слишком хорошо. Нельзя сказать, что он возненавидел мир и стал с ним бороться, он просто приспособился. Не испытывая ненависти, мальчик не испытывал и любви — не у кого было научиться. Дворы-колодцы никого не любят, ибо им любить некого — не любить же им помойку. Или детей. У мальчика не было любви вообще, никакой любви ни к кому и ни к чему, так как никого и ничего любить было не за что. Он любви не научился. Но у него было много нежности, он же был хорошим. Много-много нежности. Очень-очень много, неиссякаемый запас. Нежность без любви — это очень жестоко.

Мальчик ушел из двора-колодца. В некую неопределенность, что принималась за мечту среди кирпичных высоких стен. Неопределенность называлась Америка. Не реальность, а симулякр, роман Кафки. Мальчик научился убивать. Где и когда — неважно. Он научился делать это очень хорошо и очень нежно. Нежности не учат, она была внутри мальчика, изрядно выросшего и ставшего очень жестоким. Мальчик ведь ничего не умел делать, кроме как убивать и водить машину. Вот он и превратился в чудовище. Нежность же куда-то надо было деть, а он был так одинок. Он вложил всю свою нежность и все свое одиночество в умение убивать. Жертвы не могли сопротивляться его чудовищной нежности, она покоряла их. Так много нежности нельзя вынести, и смерть была для них хоть каким-то выходом. Жертвы, умирая, испытывали благодарность к изрядно выросшему жестокому мальчику.

Но мальчик стал большим и должен умереть. Его и убили, как же иначе. Убили случайно, глупо и не нежно. Он споткнулся об окрик из двора-колодца детства, к которому испытывал так много нежности без малейшей капли любви. «Рики!» Имя мальчика — сама нежность. Рики обернулся в прошлое и тут же был застрелен. И вот, изматывая бесконечно длящейся имитацией любовного акта — любви-то нет, — мнет брат труп брата в объятьях, и грандиозный финал:

все никак не может закончиться, повторяется и повторяется, и всю ночь, весь день мой слух лелея, мне сладкий голос поет, что в мозгу моем так много нежности, а в моей кровати так много одиночества… что мир полон нежности… я с этим согласен… я это знаю… не жду от жизни ничего… не жаль ничуть никого и ничего.

Когда говорят об «Американском солдате», то тут же начинают перечислять шедевры Голливуда и film noir, из которых позаимствовано то и это. Справедливо; но story, без чего Голливуд немыслим, не имеет у Фасбиндера никакого значения. В каком голливудском фильме возможна ничем не мотивированная вставная новелла про Али и шестидесятилетнюю уборщицу, рассказанная на краю постели двух любовников, не обращающих на рассказчицу никакого внимания? Это уж скорее Бунюэль, чем Олдрич. Не действие, а смена следующих одна за другой статичных картин: «Карточная игра», «Проститутка», «Дворовый друг», «Девочка из детства», «Гадание», «Убийство цыгана», «Прогулка у реки», и так вплоть до «Смерти героя». Как на выставке. Похоже на живопись караваджистов: высокая символика низкого жанра. Изысканно, как проза Роб-Грийе, и как проза Жене, прекрасно.

Фильм еще про возвращение, нежное возвращение без малейшей любви. На родину, к матери, в детство, в дом. В Германию. В доме висит постер с Кларком Гейблом. Висят также дрезденская Мадонна Яна ван Эйка и Мадонна из Изенгеймского алтаря Грюневальда, две великих северных матери. У цыгана-гомосексуала — Пикассо. К чему отсылка? Да ко всему на свете и ни к чему особенно. Как фраза, которой Рики по телефону расшифровывает фамилию Walsch: W as in war, A as in Alamo, L as in Lenin, S as in science fiction, C as in crime, and H as in Hell. Война, Аламо, Ленин, научная фантастика, преступление, ад. Многозначно. На фразу натыкаются все, но можно и не лезть в словарь за Аламо, чтобы узнать, что так называется городишко, в котором техасские ковбои, сражаясь с мексиканской армией, полегли все до одного, уложив массу мексиканцев, и что для американцев Аламо — Фермопилы, такая же школьная истина. Проясняет ли это что-нибудь? Да ничуть. Ведь важно только то, что so much tenderness over the world… И ничего больше. Фильм о нежности без любви. Убийственной нежности.

Святое семейство: Портрет в интерьере

FRANCESCO PRIMATICCIO La Sacra Famiglia con Sant’Elisabetta e San Giovanni Battista 1543

CRISTI PUIU SIERANEVADA 2016