Читать книгу 📗 Искатель, 2011 №3 - Соколов Владимир Николаевич

Выбросив сигарету, Серов энергичным шагом направился к своему коттеджу, собирать вещи...

Е. КОВАЛОВ

МЕДОВЫЙ ТКАЧ

Ловко орудуя лапками и хвостиком, существо плело матовую паутинку. Оно было размером с кошку. Густая золотистая шерстка покрывала почти все тельце, лишь передние лапки, каждая с шестью гибкими трехсуставчатыми пальчиками, были голые и морщинисто-розовые. Полуметровый хвост, раздваивающийся в последней трети и заканчивающийся подвижной чешуйчатой рогатинкой, у основания также был укутан пухом. На концах рогатинки постоянно выступали густеющие прозрачные капли, которые существо сначала собирало пальчиками в комочек, а потом уминало и растягивало, образуя ровную клейкую нить.

Существо было древнее. Много миллионов лет назад эти создания населяли приболотные папоротниковые заросли, где вили гнезда, откладывали яйца, выращивали детенышей и громким стрекотом отпугивали хищников. Но времена изменились. Исчезли густые заросли папоротников и хвощей, высохли болота, вымерли одни животные, им на смену пришли другие. Погибли и золотистошерстые существа. Но остались многочисленные кладки яиц, пережившие тысячелетия. Иногда, подчиняясь неумолимым процессам эрозии почв, эти пятнисто-алые горошины пригоршнями высыпались со стенок вновь образовавшихся оврагов и балок, и ветер подхватывал их, поднимал высоко-высоко и рассеивал среди облаков.

Ночью была сильная гроза. Вспышки молний перемежались хрипловато-надтреснутыми окриками грома. Так случилось, что одно из пятнисто-алых яиц, захваченных северным ветром на склонах Можайских карьеров и спрятанных им глубоко в теле кучевого облака, попалось на светящемся пути грозового разряда, и маленький, казалось, навечно замурованный зародыш проснулся еще до того, как упал на землю.

— Слямалясь! Видишь, она слямалясь? Ведь правда она слямалясь? Снова слямалясь! — Стриженный «под ноль» ушастый мальчик лет пяти беспрерывно твердил эти слова на каждой остановке вечерней электрички.

— Петька, перестань! Сколько можно? Голова уже болит от твоей болтовни! — Мама мальчика, полная до отсутствия шеи, крашеная блондинка с большими ромбовидными серьгами, напоминающими рыболовные блесны, обложенная многочисленными цветастыми пакетами, достала банан.

— На, ешь и молчи. Мне послушать надо, а то пропустим остановку.

— Жаво-хрр-нки... хрр...рожно... двери закрыва... хррся... хррующая остановка... хрр-рав-хррца...

— Ну вот. Опять ничего не разобрала. То ли «Здравница», то ли «Голицыно». Вы случайно не знаете, какая следующая остановка? — Мамаша обернулась, и массивные золотистые пластины серег чиркнули по спинке скамьи.

— По-моему, «Здравница». — Ольга отложила ручку и газету с кроссвордом и посмотрела в пыльное окно. За стеклом с длинным зигзагом трещины мелькали частые бетонные столбики ограды платформы. — Мы со всеми остановками едем. Значит, будет «Здравница».

— Ой, так нам же сходить! Петька, давай скорее доедай! — Женщина суетливо зашуршала свертками.

«У самой щеки, как подушки-думочки, да еще такие серьги навесила. Фи, безвкусица! А вот мне ее украшения очень бы пошли», — подумала девушка.

В вагоне кроме нее и этой пары никого не было. Ольга наклонилась и достала из-под скамьи корзинку, сверху завязанную марлей. Отогнув край ткани, она заглянула внутрь. Там, свернувшись калачиком, лежал черный котенок. Он поднял мордочку с белыми усами и чуть слышно муркнул.

— Укачало Пусю бедного. Потерпи немного. Скоро к бабуле приедем. У нее минтайчик всегда есть. Пуся ведь любит минтай-чик? — Ольга провела пальцем по шерстке.

Она подобрала котика на платформе «Одинцово», когда ждала поезд. Дрожащий и тощий, он вылез из-под соседней скамейки и, чихая, подошел к девушке. Вскоре котенок перекочевал в корзинку для ягод, где удовлетворенно свернулся калачиком и заснул.

За окном замелькали черно-белые полосы шлагбаума на переезде; электричка притормозила, вагон качнуло, и ручка, лежавшая рядом на скамейке, скатилась на пол. Ольга поставила корзинку рядом с отопителем под сиденьем и наклонилась, чтобы подобрать ручку. Взяв ее, она подняла глаза и увидела, как говорливый мальчик, увлекаемый мамой к выходу, швырнул банановую кожуру на пол и хитро посмотрел на Ольгу. Девушка покачала головой, а Петька показал ей язык и дрыгнул ногой, закрывая раздвижную дверь в тамбур.

— Хрр-рав-хррца, — потревоженной змеей зашипел дверной компрессор.

Сквозь потеки грязи на окне было видно, как на перрон выходит волочащая сына мама. Трещина на стекле прошла как раз между ними, тело мальчика словно захлестнулось проволочной петлей, и девушке показалось, что электричка не хочет отпускать мальчика. Опять засипела пневматика.

— Сяндалик! Мамуся, сяндалик!

Ольга кинулась в тамбур. Между двумя толстыми резиновыми валиками амортизаторов дверей был зажат синий Петькин сандалик. Она попыталась схватить его за болтающийся ремешок, но тот был горяч, очень горяч, поэтому пришлось отдернуть руку. Блестящая пряжка вдруг приобрела малиновый оттенок, двери начали медленно сжиматься, из сандалика потекла голубая жидкость.

Сквозь надпись «не прислоняться» Ольга посмотрела на перрон: между «не» и «п», рядом с открывшей алый, накрашенный рот мамашей на одной ноге стоял Петька. Резиновые прокладки сомкнулись. В тамбуре почему-то запахло лаком для ногтей. На месте сандалика остались два быстро высыхающих пятна...

«Хр-р-ожно, двери хр-ры-ваются... хр-ру-ющая...» За железными стенками тамбура что-то щелкнуло, заскрипело и заскрежетало, грязный окурок ожил и покатился по полу, женщина с мальчиком проплыли вдоль букв и исчезли за ржавой рамкой окошка. Через некоторое время нарастающий стук колес приобрел размеренную цикличность, и, прислушиваясь к его баюканью, Ольга подумала: «А может, ничего и не было? Вот обычный заплеванный тамбур, облупленный стоп-кран с сорванной пломбой, вокруг мусор, пыль, резина, металл и старая краска... Все как всегда...»

Но прежде чем вернуться в вагон, она все-таки прикоснулась кончиками пальцев к никелированным ручкам. И только ощутив приятную прохладу, раздвинула двери, вошла внутрь и села. Однако прохлада из пальцев быстро ушла, и девушка почувствовала, как горячими толчками затукала кровь в ладонях и к горлу подкатил комок.

«Одна, я ведь здесь совсем одна. Еще только Пусик, но ведь он такой маленький!»

И стены вагона стали разрастаться, стремясь закрыть широкие окна своей грязно-кремовой обивкой, а раздвижные двери — совсем уже не двери, но чмокающие рты какого-то гигантского червя, и она, Ольга, находится в постоянно сокращающемся желудке пиявки.

Как только приоткрылись двери на станции «Голицыно», Ольга пулей выскочила из вагона.

— Ну и что? Таких случаев полно на транспорте. Обязательно кто-нибудь зазевается и чего-нибудь себе защемит. — Капитан милиции Анатолий Коляда достал из кармана дезодорант для рта. — Вот вчера приходили две местные достопримечательности, слесари-алконавты Константинов и Логинов с автобусного завода. Пьянь пьянью, а туда же — права качали. Мол, у одного сумку защемило дверями, а другой пытался помочь, да и вырвал из телогрейки кусок ваты. Так в голос здесь и орали: «Тр-ребуем компенсации! И не тр-рожьте нас!» — Капитан живо изобразил имевшую место сценку, и Ольга невольно улыбнулась.

— Ох, настырные... А у тебя ерунда какая-то. Хорошо еще, что пацан ногу не сломал...

Два месяца назад Коляда поставил себе новые коронки, но нерадивый дантист что-то сделал не так, и зубы продолжали гнить, распространяя неприятный запах. Анатолия Сергеевича это очень раздражало: все-таки с людьми приходится работать. Но было недосуг искать более квалифицированного врача, и капитан спасался пока импортной ментоловой пшикал кой.