Читать книгу 📗 Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ) - Алмазный Петр

Петр Алмазный, Greko

Государь. Обратный отсчёт — 4

Глава 1

— Аминь! — на автомате отозвалась толпа, хотя мы были не в храме и не на литургии.

Я расправил плечи, словно сбросил с себя тяжкий груз.

Испанский стыд, так давивший меня все месяцы в теле Николая, больше не мучил. Осталось много незаконченного, но этим займемся позже.

В том числе указом о вольности частновладельческого крестьянства. Это будет, как я надеялся, первый документ, который подпишет Александр в качестве нового Хозяина Земли русской. Земельная реформа по польскому варианту, то есть с полной передачей надела и без грабительского выкупа. Все проговорено накануне.

Твердо ступая по узорчатому паркету, подошел к группе офицеров и каждому крепко пожал руку. Глядя прямо в глаза. Не прожигая свинцом, но с любовью.

Не похлопывание по плечу, не подача руки для поцелуя и не короткая похвала — именно крепкое рукопожатие как знак особого расположения.

Адмиралы и генералы оценили. Справились с растерянностью, с неприятием моего решения об отречении. Мне отвечали как боевому товарищу, вкладывая в свое рукопожатие все уважение, которое заслужил в их глазах.

— Вот и кончилась твоя служба, казак, — обернулся к бывшему сотнику, а ныне есаулу Данильченко. — Теперь твое место за плечом сына.

Матвей с глазами на мокром месте дернул кадыком и, не сказав ни слова, направился к новому императору, к которому уже потянулась вереница поздравляющих. Тех, кто спешил застолбить себе место в тени верховной власти.

Мне захотелось на воздух. Взглянуть на синее море, подставить лицо ласковому осеннему солнцу, вдохнуть запах апельсинов, которым пропахла вся Одесса.

А как иначе? Апельсин в павловские времена спас этот город, и многочисленное греческое население даже во время войны как-то умудрялось завозить этот ярко-оранжевый привет из далекого Средиземноморья. А уж когда кончилась блокада Черного моря…

Распахнулись двери Воронцовского дворца.

Я вышел наружу в тень колоннады. Замер на лестнице.

Парадный двор и сад за невысокой оградой был заполнен людьми. Человеческое море колыхалось и за чугунной решеткой.

Спустился по ступенькам и направился в сторону высокой ротонды над крутым обрывом. Вчера мы там ужинали с губернатором, любуясь лунной дорожкой на темной морской глади. А сейчас хотелось повосхищаться лазурным цветом искрящейся под солнцем одесской бухты и грациозным полетом белых чаек.

Передо мной расступались. Кланялись. Приветствовали громкими криками.

— Благодетель! Защитник!

Ожидаемо. Пока слова покаяния не пошли в народ, светлый образ воина-победителя, былинного богатыря намертво приклеен к образу Николая.

Поможет ли все, что я сейчас сделал? Или людская молва все перевернет?

Море, ожидаемо, было прекрасным. По нему плыли шаланды под белыми парусами.

Точнее серыми, но кому какое дело? Для меня они навечно белые, и точка!

Кефаль, контрабанда?

Контрабанда вряд ли. Одесса — город порто-франко, так что контрабанда сюда не плывет. Ее отсюда тащат за черту города.

Мне захотелось просто прогуляться по мирным улицам. Послушать звуки мирной жизни, а не пальбы и ружейной трескотни. Вдохнуть запах сваренного на песке кофе, ароматы свежего хлеба. Услышать вместо тяжких стонов искалеченных людей непередаваемый одесский говорок.

Имею право?

Кажется, заслужил.

На мне мундир без знаков отличия, простая белая фуражка. Да если и узнают, какие проблемы?

И я пошел гулять.

Бульвар, он же Променад. Фланеры, дамы с зонтиками, много военных. И побитые ядрами пышные кроны сирени.

Дошел до зеленого герцога Ришелье, оценил размер ущерба пьедесталу.

Все восстановимо.

У отеля «Петербург» важные, как генералы, кельнеры в белых мундирах с золотыми пуговицами выносили креманки с мороженым для гуляющей публики.

Свернул вглубь городских кварталов.

Дерибасовская.

Одни магазины и вывески на французском и итальянском. А чуть дальше, если миновать входы в многочисленные кантины в подвалах, из которых звучали песни на французском и итальянском, магазины с колониальным товаром. Опять же итальянского и французского происхождения.

Космополитичная Одесса, она как вечный укор Жакам и Леонардам. Что вы забыли на русской земле, взяв руки оружие? Мы же любим вас, зачем с нами воевать? Мы радуемся вашим песням, театру, поэзии…

Даже макаронам!

Кстати, вот и они, в немного пыльной витрине. По соседству с пармезаном, оливковым маслом, каперсами, маслинами и анчоусами. И с горами апельсинов и лимонов. Все бочки в гости к нам!

Я проголодался.

Ноздри уловили дразнящий аромат барашка на вертеле.

Ноги сами собой вынесли меня ко входу во дворик, превращенный в греческую таверну.

Сглотнув слюну, замер у входа, сообразив, что в кармане шиш да ни шиша.

Мою заминку заметил хозяин.

Он меня узнал!

Тут же подлетел и слезно попросил быть его гостем.

Ну как устоять, если глаза приковал очаг, в котором мальчик крутил нанизанного на длинный вертел поросенка!

Поддавшись искушению, позволил себя уговорить.

Не прошло и нескольких минут, как стол был уставлен тарелочками с мезе и с кусками исходящего паром мяса.

И, конечно, запотевший кувшин с вином. Прямо из «мины». Не той, что взрывал Тотлебен. Из катакомб под домом, которыми Одесса пронизана как сыр Маасдам.

Николай не пьет вина?

Да пошел он! Больше нет императора Николая.

Может, дойти до телеграфа и отправить жене телеграмму?

«Моя птичка! С сегодняшнего дня я на пенсии. А не махнуть ли нам в Ниццу?»

Интересно, Александра Федоровна подумает, что я сошел с ума, или будет прыгать от счастья?

Ницца… База в сардинском королевстве нам не нужна, мы свои отстояли в Черном море, но Лазурка великолепна и без Андреевского флага в бухте Виллафранка.

Не будем спешить, времени у меня достаточно. Но как говорил Гёте, «жизнь слишком коротка, чтобы пить плохое вино».

Я кивнул трактирщику, чтобы налил мне в кружку.

Винишко оказалось так себе, зато мясо… О, это было что-то с чем-то!

Осоловевший от еды и вина, с лоснящимися от внутреннего жара щеками, я потащился обратно в Воронцовский дворец.

Пару раз на глаза мне попался на глаза плотный пожилой человек в темном. Он то обгонял меня, украдкой заглядывая под козырек фуражки, то отставал.

Перестав обращать на него внимание, дошел к Потемкинской лестницы.

Остановился, любуясь знакомой картиной.

— Государь!

Меня так часто окликали во время прогулки, что я лишь лениво повернул голову.

Снова тот старик в темном.

Проситель?

Нет, у него пистолет!

Последнее, что я разглядел, — яркая вспышка на зарядной полке…

Глаза не желали открываться. Виски давило. В уши лезли слова на незнакомом языке. В них слышалась тревога.

Я с трудом разомкнул глаза и обнаружил себя лежащим на низкой кушетке в тесном каменном дворике, в который едва проникало солнце. Одну неоштукатуренную стену украшало непонятно как вцепившееся в кладку узловатое дерево с редкими листочками, а другую, принадлежащую жилому дому, — несколько стрельчатых окошек в восточном стиле, забранных медными решетками. Из-за них выглядывали хорошенькие, но очень бледные женские личики.

— Ваше Величество! — окликнул меня молодой голос с заметным акцентом.

С трудом повернув голову, обнаружил стоявшего рядом чернобрового мужчину в высокой двухцветной шапке. Щегольские усики, козлиная бородка, миндалевидные встревоженные глаза. Красный камзол, зеленое бархатное нижнее платье и медаль «За усердие».

Что-то до боли знакомое. Где я его видел?

— Ты кто?

Мужчина часто заморгал и плаксиво зачастил:

— Вот же горе! Ужас! Чума на мои дома! Чем я прогневал небеса?

Голову пронзила вспышка боли. Я схватился за виски и обнаружил над левой бровью набухающую шишку.